Итан медлит лишь мгновение, прежде чем руки ложатся мне на талию. Он опускает голову мне на макушку и глубоко вдыхает.
— Ты ни в чем не виноват, — бормочу я ему в грудь. Меня наполняет его запах: мыло, мужчина, он сам.
— Ты слишком добра, — говорит он. — Не протестуй на этот раз. Это правда. Я не смогу тебе отплатить.
— Мне не нужна плата. И невозможно быть слишком доброй.
Он отклоняется, приподнимая мою голову за подбородок. Во взгляде читается спокойная решимость.
— Нет, возможно. Прости, что не звонил тебе после той ночи.
— Ты занят. Я понимаю.
— Да. Но мне хотелось. Каждую ночь я думал о твоем теле.
О боже.
Никогда прежде мужчина не говорил со мной так, а глубоким голосом Итана, с руками на мне...
— Я тоже, — шепчу я. — Все время.
Он закрывает глаза, на лице проступает мучительное выражение.
— Думаю, ты даже не представляешь, как сильно меня искушаешь.
Я провожу руками по его груди.
— Не представляю? — мурлычу я. — Кажется, той ночью ты выразился довольно ясно.
Его руки намеренно скользят вниз по моему телу и сжимают ягодицы.
— Я планирую прояснить это снова, и скоро. У меня было много времени в эти дни, чтобы обдумать все те способы, которыми тебя хочу.
Я прижимаюсь головой к его шее, чтобы скрыть предательские щеки. Итан, должно быть, чувствует это, потому что издает тихий смешок и притягивает меня еще плотнее к себе.
— Судя по тому, как ты краснеешь, полагаю, грязные разговоры не были частью твоих прошлых отношений?
— Обычно нет, — совсем нет, если честно. Райан был довольно чопорным, и после того как первые безумные идеи были отвергнуты, я перестала пытаться. Может, и зря.
Он мрачно смеется.
— Черт, Белла, есть столько вещей, которые я хочу с тобой попробовать. Спросить, делала ли ты это раньше. Рассказать тебе, — он сжимает меня крепче, подчеркивая свои слова.
Я держусь за его плечи и упиваюсь сильными, твердыми контурами тела, прижатого к моему.
— Я жду этого с нетерпением, — говорю я. — Есть пара вещей, которые я бы тоже хотела попробовать.
Его глаза горят, вспыхивая пьянящим желанием.
— Проклятье, — говорит он. — Теперь я ни о чем не могу думать, кроме как о том, чтобы трахнуть тебя. Прямо здесь, перегнув через кухонный остров, пока стонешь мое имя. И не могу себе этого позволить.
У меня пересыхает во рту. Жажда. Вот так просто я тоже захотела его, изнывая от видения, которое Итан только что описал, — снова почувствовать его мощь и яростную страсть.
Он закрывает глаза.
— Боже, твое лицо. Ты бы тоже этого хотела?
— Да, — я смачиваю губы, пробуя слова на вкус. — И я бы хотела, чтобы ты держал мои руки сзади. Я видела это где-то и... что?
Итан улыбается маленькой, кривой, доверительной улыбкой.
— Ничего, — говорит он. — Я могу это сделать. Я бы хотел это сделать. Что еще?
— Чтобы ты сжал мои волосы, — шепчу я. — Мне это нравится. И мог бы ты... Боже, почему это так трудно? У меня никогда раньше не было такого открытого общения о сексе. Просто произносить эти слова — уже вызов.
Итан снова целует меня, на этот раз долго, язык нежно ласкает мой. К тому времени, как он отстраняется, я тяжело дышу.
— Я хочу слышать, — говорит он. — Каждую мелочь, которую ты хочешь. Не нужно этого стесняться, — он прижимается губами к моему уху, говоря голосом, от которого по спине бегут мурашки. — В эти дни я несколько раз кончал в душе, и каждый раз, когда рука сжимала член, я представлял, что нахожусь внутри твоей сладкой киски.
Ничего себе.
Щеки вспыхивают яростным алым румянцем, хотя тело сжимается от его слов. Итан смеется.
— Этого для тебя достаточно?
Я сглатываю.
— Это было... ты правда? Это правда?
— О да, — подтверждает он. — И каждую ночь хотел написать, чтобы ты пришла.
— Почему не написал?
— Как я мог? У меня есть всего сорок пять минут, прежде чем дочери могут проснуться от кошмара; ты бы смогла управиться за это время? Нет. Это несправедливо ни по отношению к тебе, ни ко мне.
Моя голова все еще идет кругом от его недавних слов.
— Не думаю, что я была бы против, — говорю я. — Знаешь, я не то чтобы страдаю при таком раскладе. Мне понравилось спать с тобой.
— Слава богу, — говорит он, но взгляд мечется к лестнице, и я все понимаю. Не сегодня. Ему нужно быть с Хэйвен — сейчас она, может, и спит, но действие обезболивающих скоро закончится.
Я поднимаюсь на цыпочки и прижимаюсь губами к его. Делаю поцелуй сладким и нежным, целуя Итана так, как мне хотелось бы, если бы мы были парой, если бы это был первый поцелуй после свидания.
Он нежно отвечает на поцелуй.
— Три вещи, — говорю я наконец. — Первое: я знаю, что твое время ограничено. Сорок пять минут с тобой лучше, чем сорок пять минут без тебя, так что не сомневайся, ладно?
Я поднимаю второй палец.
— Я сейчас пойду домой, чтобы ты мог побыть с дочками. У Марии завтра утром тоже выходной?
Он кивает.
— Тогда вторая вещь — вот какая. Я могу прийти завтра и приготовить завтрак. Мы могли бы устроить целое пиршество: блины, вафли, фрукты. Ребенок, который только что получил трещину, заслуживает этого.
Итан выдыхает. Это долгий, усталый вздох, но его глаза полны благодарности.
— Ты слишком добра, — говорит он. — На этот раз не спорь. Это правда. Мне придется как-то отблагодарить Гарднеров за то, что тем хватило ума уехать на лето, чтобы я мог вместо них узнать тебя.
Моя улыбка кажется хрупкой.
— Я приду завтра. Напишешь, когда девочки проснутся?
— Обязательно. А как же твоя диссертация?
— В том-то и прелесть быть студенткой, — отвечаю я. — У меня гибкий график.
— А какая была третья вещь?
Я заставляю себя произнести эти слова.
— Если когда-нибудь захочешь трахнуть меня на кухонном острове — мой в твоем распоряжении.
Его глаза вспыхивают, и Итан снова целует меня, долго, прежде чем наконец отпустить.
— Ловлю на слове, — шепчет он. — Спи крепко, Белла.
Чувство вины вспыхивает в ту же секунду, как закрываю за собой калитку. С каждым поцелуем, с каждой встречей я чувствую, как все глубже и глубже увязаю во лжи. То время, когда это было лишь крошечной, несущественной мелочью, возможно, уже прошло.
Потому что теперь, когда я держала его дочь за руку в больнице, видя благодарность в глазах Итана... Уже не уверена, что от этого можно так просто отмахнуться.
13
Итан
— Папочка, переверни! — объявляет Ив. — Папочка умеет переворачивать!
Белла бросает на меня забавленный взгляд из-под косой челки. Это вызов. Давай, мол, попробуй.
Она заявилась ни свет ни заря, держа в одной руке смесь для панкейков, в другой — бутылку кленового сиропа, как всегда непринужденно-потрясающая. Румяные щеки и ореховые глаза.
Я слегка улыбаюсь Ив.
— Хочешь посмотреть?
— Да!
Рядом Хэйвен смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Я знаю, о чем она думает. Секунда — и попросит дать попробовать.
— Ладно, так и быть, — я хватаю большую сковороду и резким движением запястья подбрасываю панкейк высоко в воздух. Исполнив сальто, достойное олимпийской медали, он приземляется обратно в сковородку.
Ив и Хэйвен аплодируют. Белла тоже, в ее глазах пляшет смех.
— Весьма впечатляюще, — говорит она.
— Ради дам все что угодно, — отвечаю я.
— Можно мне попробовать? — спрашивает Хэйвен, делая шаг вперед. Я убираю ее медово-каштановые волосы с лица.
— Думаю, тебе понадобятся обе руки, милая. Сковородка тяжелая.
Она смотрит на свой гипс и выдает театральный, страдальческий вздох. Хотя я точно знаю, что ей не больно. Я следовал предписаниям врача по дозировке буква в букву. Ну, до миллиграмма.
— Зато ты можешь накрыть на стол, — предлагает вместо этого Белла. — Я знаю, ты справишься и одной левой.
