Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Я смотрю на кадровика. На её непробиваемую, заискивающую улыбку. На её готовность стоять здесь до вечера. У меня нет на это времени. Нет сил тратить на эту битву даже ещё пять минут. Внутри всё закипает от этого вынужденного, унизительного выбора.

— Два, — вырывается у меня слово, резкое, как выстрел. Я встаю, отодвигая кресло. — На полгода. Первое опоздание, первая глупость — вылетят оба. Вместе с тем, кто их ко мне пристроил. Всё?

Она, наконец, лишается дара речи, только быстро, испуганно кивает. Мое решение ее явно шокировало.

— Всё. Выйдите.

Она почти выбегает. Дверь закрывается. Тишина. Я подношу телефон к уху, нажимаю кнопку ответа. Голос мой, когда я говорю «Алло», абсолютно ровный, без тени той внутренней бури, что только что бушевала секунду назад. Но пальцы, сжимающие мобильник, всё ещё белые от напряжения.

Слышу истеричный голос тётушки. Визгливый, рваный, превращающийся в сплошное «а-а-а-а!». Ни черта не понимаю. Вслушиваюсь в этот поток паники, пытаясь выцедить смысл, как выцеживаешь факты из лживых показаний. Вылавливаю обрывки: «Амина... упала... не дышит... вся в крови...»

Меня прошибает. Не волна, не удар. Резкий, леденящий спазм где-то под рёбрами, и сразу за ним мгновенная, липкая испарина по всей спине. Холодный пот.

— Замолчи! — рычу я в трубку так, что сам слышу, как хрипит голос. — Говори чётко! Что случилось?

Тётка замолкает, переходит на шумные, всхлипывающие вдохи. И выдаёт уже связно: «Упала... в библиотеке... на полу... под ней кровь... не шевелится...»

Картина встаёт перед глазами мгновенно и с чёткостью протокола: паркет, свет из окна, белое платье, алое пятно, растущее вокруг. Её тело. Неподвижное.

— Везите в больницу. Сейчас же. В областную. Я уже в пути, — командую я, и голос звучит чуждо, но пока ещё подчиняется мне. — Не трогайте её, просто везите.

Вешаю трубку. Резко разворачиваюсь к столу, блуждающим взглядом смотрю на папки. Кровь ударяет в виски, в глазах на секунду плывёт. Срываю с вешалки пиджак, на ходу продевая руку в рукав. Вылетаю из кабинета, на бегу бросая секретарше, замершей с бумагами:

— Меня не будет. Все отменяется.

Пользуюсь лестницей, не лифтом. Ноги несут сами. Выхожу на парковку, солнце бьёт в глаза. Сажусь в машину, ключ в замке. И тут замечаю, что меня потряхивает. Лёгкая, мелкая дрожь в коленях. И руки. Я смотрю на свои пальцы, сжимающие руль. Они дрожат. Совершенно независимо от меня. Как у свидетеля на первом допросе.

Это бесит. Это неприемлемо. Я делаю несколько глубоких, шумных вдохов. Вдох — на четыре счёта, задержка — на семь, выдох — на восемь. Дыхание — базовый инструмент контроля. Метод работает. Дрожь уходит, сменяясь ледяной, знакомой концентрацией. Я снова здесь. За рулём. Ситуация чрезвычайная. Нужно действовать.

Завожу мотор. Машину резко срываю с места. Город мелькает за окном размытыми пятнами. Мысли работают с бешеной скоростью, но по кругу. Что случилось? Падение? Отравление? Кто-то... Нет. В доме? Невозможно. Или возможно? Её прошлое? Мои враги?

Информации ноль. Абсолютный ноль. И эта неизвестность хуже любой ясной угрозы. Я привык всё знать. Предвидеть. А тут чёрный ящик. И в этом ящике лежит она. Приходит осознание, чёткое и неопровержимое, как собственное имя: терять жену я не готов.

Мысль обрывочная, сырая, без всякой логической подводки. Не «это осложнит мои планы». Не «это удар по репутации семьи». Не «это лишние проблемы». Просто не готов. Точка.

Почему? Не знаю. Не понимаю. Это не любовь. Это что-то другое. Более примитивное. Право собственности, доведённое до инстинкта. Моё. И никто не смеет это у меня отнять. Ни несчастный случай, ни болезнь, ни чья-то злая воля. Ни она сама.

Я прибавляю газ, лавирую между машинами. В голове уже строится план: какой вход, к кому обращаться первым, какие анализы потребуются немедленно, как отсечь лишних и взять процесс в свои руки.

Но под этим слоем планов, под холодным расчётом, продолжает пульсировать та самая, необъяснимая и потому особенно злая тревога. Как будто часть моего мира, которую я даже не замечал, вдруг дала трещину. И если её не починить сейчас, немедленно, всё остальное тоже начнёт рушиться.

В больнице меня внезапно, как тень, перехватывает Рания. Я удивлённо на неё смотрю. Что за чёрт? Она кардиохирург, её место в операционной, а не в гулком, пропахшем антисептиком приемном отделении. Она, не глядя на меня, решительно хватает выше локтя и тащит за собой. Я не сопротивляюсь, но всё ещё в непонятках. Мы оказываемся на черной лестнице. Бетонные стены, тусклая лампочка. Резко, с силой отталкивает меня спиной к холодной стене. Сама стоит, хмурая, губы плотно сжаты, будто сдерживает что-то. Глаза горят. Она на взводе.

— Говори, — приказываю я, и мой голос звучит низко, резко, возвращая мне контроль. — Не люблю молчанку.

Она смотрит на меня, оценивает, будто решая, на каком языке со мной говорить. Потом выстреливает:

— У Амины случился выкидыш.

Слова должны оглушить в этой тишине лестничной клетки, как камни в колодец. Я слушаю тишину внутри себя. Выкидыш. Беременность. Я… допускал такую возможность. Это было логичное, почти неизбежное следствие единственной ночи в отеле, собственно это одна из причин, почему женился. Ратмир бы не упустил возможности шантажировать меня ребенком. Но сейчас для меня этот ребёнок был абстракцией. Пунктом в долгосрочном плане. «Наследник». Не человек. Не связь. Поэтому я просто стою. Не чувствую ничего. Пустота.

— Как она? — спрашиваю я. Единственный практический вопрос, который имеет смысл.

Рания закатывает глаза, её лицо искажает гримаса не то что злости, а какого-то острого презрения. Она явно во мне разочарована. Наверное, по ее мнению, я должен заламывать руки, рыдать и молиться.

— Ты оглох? Или тупым стал за секунду? — шипит она. — Она потеряла ребенка. Твоего ребенка.

Она ждёт реакции. Шока. Горя. Ярости. Чего угодно. Я ничего не чувствую. Только ту же самую ледяную пустоту, теперь слегка окрашенную раздражением на её истерику. Наверное, женщины более острее реагируют на выкидыш, чем мужчины.

— И что? — неопределённо пожимаю плечами. Что она хочет от меня? Горьких рыданий? Причитаний? Это не в моих правилах.

— Какой же ты толстокожий! — выдыхает она, и в её голосе слышится настоящая, неистовая злость. Она резко разворачивается, толкает тяжёлую дверь и выходит обратно в коридор. Я иду за ней, шаг в шагом. Она говорит через плечо, отрывисто, как диктует диагнозы для карточки:

— Амина в VIP-палате на третьем. В сознании. Вряд ли будет рада тебя видеть, но ты же не отступишь, пока сам всё не проверишь.

Она уходит, оставляя меня стоять в белом, ярко освещённом коридоре. Слова «твой ребёнок» отдаются в голове глухим гулом. Моя кровь. Моя плоть. Которая была и которой теперь нет.

И только сейчас, когда Рания уже скрылась за углом, сквозь ледяную скорлупу пробивается что-то острое и колкое. Не горечь потери. Нет. Это чувство упущенного контроля. Со мной что-то произошло. Внутри меня что-то было. И я об этом даже не знал. А теперь это исчезло, и я ничего не мог с этим поделать. Не предотвратил. Не защитил. Даже не осознавал угрозы.

Это знание обжигает. Не как потеря, а как личное поражение. Моя собственность — и тело жены, и потенциальный наследник — пострадала у меня под носом. Из-за моей невнимательности? Из-за её хрупкости? Из-за чьего-то вмешательства?

Я направляюсь к лифту. Движения чётки, лицо непроницаемо. Но внутри клокочет холодный, беззвучный гнев. Не на неё. На ситуацию. На эту нелепую, биологическую случайность, которая вломилась в мои тщательно выстроенные планы и устроила этот бардак. На себя за то, что допустил слабину, за то, что не предусмотрел.

Рания права. Амина вряд ли захочет меня видеть, но мне плевать, чего она хочет. Мне нужно увидеть. Убедиться своими глазами. Оценить ущерб. Понять, что делать дальше. И задать вопросы. Много вопросов. Потому что «выкидыш» — это диагноз. А мне нужны причины. Виновные. И чёткий, железный план, как не допустить такого сбоя в моей системе снова.