Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Я удивлённо смотрю на его профиль. Вопрос звучит так странно, так чуждо всему, что я знала. Чем я хочу заняться? Мне казалось, эта категория для меня отменена. За меня всегда решали: что носить, что говорить, за кого выходить, как дышать.

Я молчу. Секунду, другую, целую вечность. Он не торопит, не открывает глаз. Его терпение пугает больше, чем крик.

— Я как-то не задумывалась об этом. Некогда было, — бормочу.

Но это ложь. Гнусная, трусливая ложь. Правда всплывает сама, как труп из глубокой воды.

Я задумывалась. Каждую ночь в старом доме, под вой пьяных криков. Глядя на пустые, потухшие глаза матери. Я сжимала кулаки под одеялом и представляла, как могла бы их спасти, если бы знала, как достучаться до их искалеченных душ. Как могла бы спасти саму себя. Слова вырываются наружу, тихие, обожжённые стыдом, будто признание в преступлении:

— Когда я окончила школу, я мечтала поступить на психолога. Мне казалось... — пауза. Я жду насмешки, презрительной усмешки. Но в ответ — только молчание. Густое, внимательное. Оно давит и... поощряет. — Мне казалось, что если я разберусь в тонкостях человеческой психики, то смогу всё понять. Про людей. Про то, почему они становятся такими... жестокими, слабыми, несчастными. Хотела помогать. Девушкам, которые, как я тогда, не знают, куда деться. Но мне не дали шанса. Отчим откровенно ржал. Ратмир его поддерживал. Оба твердили, что моя участь — удачно выйти замуж и быть тихой прислугой для мужа и его семьи. Поэтому я молчала.

Я сказала это. Вслух. Впервые за много лет. И странно — не надорвалась от стыда. В груди стало легче, как будто вынули занозу, которую носила годами.

Эрен не смеётся. Он молчит и по-прежнему лежит с закрытыми глазами. Мне даже кажется, что он уснул, и моё признание пропало в пустоте.

— Психолог... — наконец протягивает он задумчиво, и слово висит в воздухе, как дым. — Это сильный ход. Опасный, но сильный. Особенно в твоём положении.

— Опасный? — переспрашиваю я, не понимая. Что опасного в желании помогать?

Он на секунду открывает глаза. Смотрит не на меня, а в потолок, будто там видит схему, карту.

— Я не очень хочу, чтобы меня собственная жена считала подопытным для своих исследований, — говорит он ровно, но в голосе слышится лёгкая, холодная искра. — Однако... я подумаю над этим. А пока ложись спать.

Он переворачивается на бок, спиной ко мне. Диалог окончен.

Я медленно опускаюсь на подушку, не в силах осмыслить этот обмен. Не было крика. Не было наказания. Было... рассмотрение. Моё самое сокровенное, самое нелепое желание было выслушано, взвешено и... отложено на рассмотрение. Как дело в его суде.

И в этой чудовищной, ледяной рациональности вдруг появляется крошечная щель. Щель надежды. Не на любовь. Не на свободу. На нечто другое. На возможность. Возможность быть не просто телом в его доме, а... проектом. Пусть опасным. Пусть подконтрольным. Но проектом, у которого есть цель. У которого есть смысл, кроме как быть его женой.

Я закрываю глаза. Страх ещё колотится где-то глубоко, смешанный со стыдом от недавней слабости. Но поверх него, тонким-тонким слоем, ложится что-то новое. Не радость. Осторожная, недоверчивая азартность. Как если бы тебе, приговорённому к пожизненному заключению, вдруг выдали ключ от одной-единственной, непонятной двери в тюремном коридоре и сказали: «Может быть, однажды...»

Он подумает. Значит, он воспринял это всерьёз. Значит, в этой безумной игре, где я только что проиграла всё, появился новый, призрачный шанс. Шанс не на спасение, а на эволюцию. Из жертвы в наблюдателя. Из бесправной жены в специалиста с опасными знаниями.

Я засыпаю не с мыслями о ножницах и крови. Я засыпаю с мыслями о книгах. О лекциях. О том, чтобы наконец-то понять. И первым, кого я попытаюсь понять со всей хладнокровной яростью отчаявшегося студента, будет он. Сам Эрен Канаев.

И, возможно, в этом и была его цель с самого начала.

19 глава

Когда-то я думала, что, выйдя замуж, у меня не будет ни минуты для себя. Будет куча забот, хозяйство, может, даже работа. Теперь я знаю: я была наивной дурочкой. Я вышла замуж, и у меня — пустота, растянувшаяся на целые дни. Свободного времени столько, что оно начинает давить, как тяжёлый, безвоздушный вакуум. Чем заняться? Я не имею ни малейшего понятия.

Домом заправляет молчаливая, неумолимо эффективная домработница Жанна. Она возникает как тень, стирает пыль, которой нет, и исчезает, не встретившись со мной взглядом. Иногда прибегает тётушка Роза — весёлая, шумная, с глазами-буравчиками. Она тщательно осматривает каждый угол, будто ищет контрабанду. И мне кажется — нет, я уверена — она доносит Эрену каждый мой шаг, каждый мой вздох, каждый лишний час, проведённый не там, где «положено».

В главном доме я стараюсь без дела не появляться. Там, кроме деда Элиана, восседающего в своём кабинете-крепости, никого и нет днём. Все заняты. Работой, учебой, своей настоящей жизнью. Мне завидно. Особенно Эльхану. Он учится в университете. Он ссорится с преподавателями, шутит с одногруппниками, заваливает сессии и сдаёт их на удивление всем. Он проживает ту самую, шумную, неповторимую пору, которую я так отчаянно хотела прожить в свои восемнадцать. А вместо этого в мои восемнадцать у меня была смерть отца, отчаяние матери и вот этот… брак. Я смотрю на него, и внутри скребёт тупая, несправедливая обида. На судьбу. На него. На себя.

В нашем с Эреном доме единственное место, где я могу дышать, — это библиотека. Не наша спальня с её огромной холодной кроватью. Не гостиная с безупречным и бездушным дизайном. Именно здесь, среди чужих мыслей, запечатлённых в книгах, я нахожу призрачное утешение. Я часами засиживаюсь тут, но даже чтение не спасает. Взгляд уплывает со строк, и я утыкаюсь в экран телефона.

И тут встаёт самый дурацкий, самый унизительный вопрос: а можно ли мне? Можно ли мне вести социальные сети? Показать хоть что-то из этой показной, красивой жизни? Старые знакомые то и дело пишут, интересуются под старыми фотографиями: «Как дела? Покажи жениха! Расскажи о свадьбе!». Им нужна сказка. Люди жаждут услышать ванильную историю о любви. Однако, я понимаю, что прежде чем что-то написать, мне стоит спросить разрешения у Эрена. Вдруг мне суждено вести закрытий образ жизни.

Еще я отчаянно цепляюсь за его слова по поводу того, что он подумает насчет моего желания учиться на психолога. Конечно, многие со стороны этого не поймут. Зачем напрягаться, когда ты уже в семье того, кто может положить весь мир к ногам. Но я хочу быть личностью, а не тенью, приложением Эрена Канаева, клана Канаева.

Эта идея поступить в университет живёт во мне, как подпольная литература. Я ловлю себя на том, что в интернете ищу не сплетни, а программы по психологии. Смотрю на требования, на сроки, на стоимость. Потом стираю историю браузера, будто совершила преступление.

Слышу шаги. Выглядываю из-за камина и мгновенно напрягаюсь. В дверном проёме появляется фигура Эрена. Он в черном костюме, в руках кожаная сумка-портфель, в которой, наверное, лежат срочные дела, требующие его внимания. Но его поза расслабленна, лицо спокойно, даже отрешённо. Он пугает своей расслабленностью. Мне проще, когда Эрен злится или сосредоточен, тогда приблизительно понимаю, что у него в голове.

— Прячешься? — спрашивает он, входя. Сумку кладёт на ближайший диван, а сам направляется к креслу, стоящему напротив моего. Не садится рядом. Всегда напротив. Как на допросе.

— Читаю, — отвечаю односложно и тут же слышу, как в собственном голосе прорывается его интонация: отстранённая, безликая. Против воли я уже копирую его манеру разговаривать.

Эрен усмехается, уголок губ подрагивает. Он уловил этот момент схожести. Меня это злит, опускаю глаза, чтобы не увидел мои эмоции.

— Читать полезно, — кивает он, откидываясь на спинку. Взгляд скользит по корешкам книг, стоящих на полках, ощущение такое будто читает названия. — Но одних книг недостаточно для того, чтобы занять голову. Мысли все равно то и дело будут возникать, будоражить душу, побуждать к поступкам, — резко с книг устремляет на меня пристальный взгляд.