Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

— Одежда на стуле, — говорит он, не оборачиваясь. — В нашей семье принято все вместе завтракать в восемь. Сегодня сделали исключение, поэтому завтрак в десять. На будущее — в каком бы состоянии ни была, к восьми должна быть в столовой. Ужинаем тоже по возможности вместе. Несмотря на то, что у каждого из нас есть свой дом, большую часть времени мы проводим в главном доме. Одевайся.

Его голос ровный, будто проводит инструктаж для нового сотрудника. Я смотрю на одежду, потом на его спину.

— Тут? — мой вопрос звучит глупо и растерянно.

Эрен оборачивается, застёгивая манжету. Вопросительно приподнимает бровь. В его взгляде нет ни тени смущения, только лёгкое презрение к моей робости.

— А что тебя смущает? Мы муж и жена. Я видел тебя почти голой. И даже спал с тобой, правда, ни хрена этого не помню. — Он бросает эту фразу так легко, будто речь о просмотренном и забытом фильме. — Привыкай к моему присутствию, Амина.

От этих слов внутри всё обрывается. Ни хрена не помню. Значит, даже та жалкая близость в отеле для него — пустое место. Я для него — пустое место, пока не потребуется выполнить функцию.

Я подхожу к стулу, разжимаю закостеневшие пальцы. Полотенце падает к ногам. Воздух комнаты касается кожи, и каждый волосок встаёт дыбом. Каждым позвонком, каждой клеткой кожи чувствую его взгляд на своей спине. Он не смотрит пристально, я это знаю. Он просто наблюдает в зеркало, поправляя вторую манжету. Но этого достаточно.

Я беру в руки нижнее белье. Тонкое, кружевное, явно новое. Дрожащими руками натягиваю трусы, потом застёгиваю бюстгальтер. Каждое движение даётся с невероятным трудом. Особенно когда приходится повернуться к нему боком, чтобы надеть юбку. Я делаю это быстро, почти падая, застёгивая молнию сбоку. Потом блузка. Шёлк шипит, скользя по коже. Я застёгиваю пуговицы одна за другой, до самой горловины, пряча пластырь на запястье под длинным рукавом.

Всё это время в комнате царит оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом ткани и моим собственным предательски громким дыханием. Когда я застёгиваю последнюю пуговицу и поворачиваюсь к нему, он уже полностью одет. Идеальный костюм, идеальный галстук. Он оценивающе смотрит на меня.

— Прилично, — констатирует он. — Идём. Опоздать на первый завтрак — значит проявить неуважение.

Он подходит к двери и ждёт, не оборачиваясь. Я делаю шаг. Потом ещё один. Мой новый наряд — моя новая форма. А он — мой надзиратель, ведущий меня на первую поверку в главный дом.

Тридцать шагов от крыльца моего нового дома до парадной двери главного дома. Тридцать шагов мнимой приватности. Здесь ты никогда не будешь наедине с собой. Из-за шторы в гостевом доме мелькнёт лицо, из окна кухни на тебя посмотрит чей-то взгляд, брат Эрена пройдёт мимо с утренней пробежки. Здесь всегда на виду.

Конечно, мы приходим в столовую последними. Расписание свято, но для новобрачных делают снисхождение. Нас встречают улыбками. Искренними? Нет. С пониманием. Они понимают, почему мы могли задержаться. Их взгляды скользят по мне с новым, оценивающим интересом. Я чувствую себя лабораторным образцом, вынесенным на общее обозрение после ночного эксперимента.

Во главе стола, словно патриарх на троне, восседает дед Элиан. Его молчаливый кивок в нашу сторону — высший знак одобрения. Именно он установил этот железный порядок: утром и вечером семья собирается вместе.

Я сажусь на указанное мне место, оно оказывается рядом с Эреном. Он уже не смотрит на меня. Он включился в другую игру — мужской разговор о делах, политике, предстоящих сделках. Его лицо снова непроницаемая маска расчёта. Рядом со мной сидит тетушка Роза. Напротив нас сидит Эмир со своей семьей. Рядом с ними Эрлан с женой Наташей. Вот она с любопытством меня разглядывает, будто вчера не насмотрелась.

Тётушка Роза сегодня очень весела, в отличие от вчерашнего дня, без лишних слов начинает подкладывать мне на тарелку всего понемногу: горячие лепёшки, сыр, сладости. Она делает это громко, с шутками. Её действия — не просто радушие. Это безмолвное послание всему столу: «Всё в порядке. Девушка чиста. Она достойна нашего стола и нашего внимания». Я благодарно улыбаюсь ей, чувствуя себя еще больше загнанной в угол. Моё принятие теперь публично оформлено её руками.

Ловлю взгляд Рании. Она мягко улыбается, кивает. В её глазах я читаю не тепло, но признание. Прошла проверку, значит одна из клана. На миг во мне вспыхивает слабая надежда: может, в её лице я найду хоть какую-то опору, подругу, союзника в этой семье? Она опытна, она знает все правила. Но тут же ловлю себя на мысли: а чьи интересы она будет ставить на первое место? Семьи. Всегда — семьи.

Моё внимание привлекает маленькая Амира, дочка Рании, сидящая рядом с матерью. Она очаровательно улыбается мне, размазывая варенье по щеке. Её детская непосредственность — единственное, что здесь кажется настоящим. Но затем я вижу, как её отец, Эмир, кладёт руку на ее голову. Его взгляд встречается с моим. Он улыбается более открыто и приветливо, чем Эрен. Но в глубине его светло-карих глаз, таких же, как у брата, лежит тот же самый, фамильный лёд. Просто он лучше его маскирует. От этого понимания по спине пробегает холодок. Даже тепло здесь это лишь более искусная имитация.

Дочка Эрлана постарше, она более сдержана на эмоции. Все ее внимание забирает Эльхан, младший из братьев. Именно он почему-то притягивает мой взгляд. Возможно, потому что создает впечатление, словно не полностью принадлежит этому кругу. Он похож на братьев — тот же гордый разрез глаз, те же скулы, но в его позе есть какая-то небрежность, а в глазах вспыхивает подобие сочувствия, когда мы пересекаемся взглядами.

Я чувствую к нему внезапный, острый интерес. Опасный интерес. Потому что в этом доме, где всё просчитано и расставлено по полочкам, он будто неизвестная переменная. И в его взгляде нет того леденящего холода, который я вижу в глазах его братьев. Там есть что-то живое. Возможно, бунтарское. И это пугает и манит одновременно.

Эрен, словно уловив направление моих мыслей, поднимает глаза от блюда и смотрит прямо на меня. Его четкий взгляд предупреждает меня. «Не забывай, где ты и кто ты. Не смотри туда, куда не следует».

Я быстро опускаю глаза в тарелку. Завтрак продолжается. Я ем, улыбаюсь, киваю. Я — идеальная новобрачная Канаева. Но внутри уже зреет крошечное, опасное семя. Семя наблюдения. Семя будущего выбора. Потому что теперь я знаю: в этой крепости есть не только тюремщики и сокамерники. Здесь есть и тот, кто, возможно, тоже чувствует себя в этих стенах чужим.

18 глава

Смотрю в потолок, прислушиваясь к его ровному, размеренному дыханию. Впервые за две недели я проснулась и увидела его рядом. Не уходящую спину, а спящее лицо. Обычно он ложился, когда я уже тонула в беспамятстве, и вставал до рассвета. Неизменно лишь одно: к восьми утра мы всегда выходим из своего дома и идём тридцать шагов до главного. Рядом. Не касаясь. Никто не спрашивает, почему мы не держимся за руки, не обмениваемся взглядами, не улыбаемся друг другу. Ощущение такое, будто все знают, что наш брак — фарс.

Медленно поворачиваю голову. Смотрю на профиль. Высокий лоб, прямой нос, твёрдая линия подбородка. Красиво. И мёртво. Холодный, бессердечный, чужой человек. С которым мне суждено спать, есть, дышать одним воздухом. До последнего вздоха. Его слова звучат в голове, как приговор.

И вдруг мысль приходит не как ужас, а как ясность. Простую, математическую ясность решения уравнения с одной переменной. Если исчезнет он — исчезнет и эта тюрьма. Нет тюремщика — нет и заключённого.

Желание вспыхивает не жаром, а ледяным ожогом во всём теле. Убить. Задушить сейчас, пока он беззащитен. Пальцы сами сжимаются в воздухе, представляя, как впиваются в эту крепкую шею. Но разум, проклятый, трусливый разум, тут же шепчет: силы не равны. Он проснётся и сломает мне руки, как спички.

И тогда взгляд падает на прикроватную тумбочку. Его тумбочку. Где лежат его вещи. Где... Да. Там были ножницы. Тонкие, острые, с блестящими концами. Те самые.