Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Отвожу взгляд. Закуриваю, опуская стекло машины. Дым обжигает лёгкие, прочищая мысли. А ветер обдувает разгоряченное лицо.

Жена. Слово отдаётся в голове тяжёлым, чужеродным эхом. До сих пор не укладывается. Я, Эрен Канаев, женат. Против воли? Не совсем. По расчёту. Но расчёт был холодным, а теперь рядом дышит живой человек. Девушка, сравнимая только с серой мышью. Послушная. Покорная. Покладистая. Идеальный, казалось бы, материал. С ней не будет сцен, истерик, требований. Проблем в быту тоже не должно возникнуть. Но проблема в том, что я сам не знаю, что с ней делать. Она не женщина — она ситуация. Тихий упрёк в плохо заштопанной дыре в моей безупречной биографии.

Сигарета тлеет, обжигая пальцы. Приходится её затушить в пепельницу с резким движением. Машина тем временем заезжает на территорию семейного гнезда. Фасад главного дома тёмный, лишь одно окно дежурно светится. Мы сегодня проведём ночь не там, а в своём доме. Дед в пик своей сентиментальности каждому внуку выстроил по коттеджу неподалёку. Гениальная схема: вроде живём раздельно, но в тотальной близости. Вроде независимы, но всегда на виду.

Выхожу первым, обхожу машину, открываю дверь. Протягиваю руку. Амина нерешительно кладёт в неё свою ладонь — лёгкую, холодную. И опять чувствую эту мелкую, птичью дрожь. Она либо боится меня до чёртиков, либо ненавидит всем нутром. Пока не разобрался. Слишком сложный ребус, а я сегодня не в духе для головоломок.

Веду её к дому. Открываю дверь, пропускаю вперёд. Она не спрашивает, куда пришли, что это за место. Просто плывёт передо мной, безмолвная и покорная, и от этого внутри закипает новая волна раздражения. Хоть бы слово сказала. Хоть бы вопрос задала. Хоть бы испугалась по-настоящему.

Идем к лестнице. Поднимаемся на второй этаж. И тут она, кажется, приходит в себя. Замедляется. Спотыкается о собственный подол. Если бы не держал её за руку, покатилась бы вниз, сломав эту хрупкую, никому не нужную шею.

— Мы… — её глаза становятся огромными, бездонными озёрами, в которых плещется чистая, животная паника.

И у меня совершенно нет ни сил, ни желания её успокаивать. А вот накрутить до предела, ровно настолько, насколько накручен сам — да. Это справедливо.

— А ты думала, что я откажусь от брачной ночи? — спрашиваю иронично, распахивая дверь в спальню.

Она упирается. Слабо, почти незаметно, но упирается. Я просто усиливают хватку и затаскиваю её внутрь. Отпускаю, только когда она оказывается посреди комнаты, потерянная и невероятно маленькая в этом огромном, холодном пространстве.

На ходу срываю с шеи галстук, расстёгиваю первые пуговицы рубашки. Сажусь на край кровати, слегка откинувшись назад, опершись на руки. Смотрю на неё. Мой приговор звучит тихо и чётко:

— Раздевайся.

— Что? — её губы лишь беззвучно шевельнулись. В её взгляде — непонимание, смешанное с ужасом. Как будто она всерьёз надеялась, что этот фарс ограничится формальностями.

Молчание. Она не двигается. Просто стоит, сжимая руки в кулаки, глядя на меня, будто я предложил ей прыгнуть с обрыва. Это молчаливое неповиновение, эта жалкая попытка сохранить последние крохи достоинства, выводит меня из себя окончательно. Хорошо. Не хочешь сама — сделаю я.

Встаю. Не спеша подхожу к ней. Она замирает, как кролик перед удавом. Беру её за плечи, разворачиваю спиной к себе. Пальцы находят невидимую молнию на спине платья. Расстёгиваю. Медленно. Слышу, как трещит по швам дорогой атлас. Платье, потеряв опору, тяжело сползает с её плеч, обнажая тонкую, бледную спину, стянутую корсетом. Вместе с платьем падают и несколько юбок, что придавали пышность.

Мои пальцы скользят к застёжкам корсета. Развязываю шнуровку. Не торопясь. Петля за петлёй. Каждое движение заставляет её вздрагивать. Я чувствую под пальцами жар её кожи, слышу её сдавленное, учащённое дыхание. Наконец, корсет развязывается. Он падает на пол вместе с платьем, образуя шелковистое кольцо у её ног.

Она стоит в одной тонкой нижней сорочке, дрожа. Я обхожу её, чтобы видеть лицо. Щёки горят, глаза по-прежнему полны ужаса, но где-то в глубине, в самом низу зрачков, мелькает что-то тёмное и стыдливое. Я изучаю её. Худенькая. Но не костлявая. Изящные изгибы, тонкая талия, хрупкие ключицы. Ладненькая, — констатирую про себя с холодным удивлением. В первую нашу близость я ни черта не помню, что чувствовал к ней.

— Не так уж и плохо, — произношу вслух, и мой голос звучит низко, почти хрипло.

Протягиваю руку и касаюсь кончиками пальцев её обнажённого плеча. Кожа бархатистая, прохладная. Она вздрагивает, словно от ожога, но не отстраняется. Не может. Я провожу пальцем по линии ключицы, затем вниз, едва касаясь ткани сорочки над грудью. Её дыхание сбивается. Она закрывает глаза, но ресницы отчаянно дрожат.

И вот что странно. От этого унизительного, медленного раздевания, от её немого страха и этой бархатной кожи под моими пальцами, во мне просыпается не просто злорадство. Просыпается возбуждение. Острое, животное, грязное. Не от желания. От власти. От того, что она полностью в моей воле. От того, что я могу всё. И она это знает.

Я наклоняюсь ближе. Чувствую, как она замирает. Вдыхаю ее сладкий запах, будто токсикоман какой-то, и меня действиетльно торкает.

— Все это мое, — шепчу ей на ухо, и мои губы почти касаются мочки. — От макушки до пят. Запомни это.

Мне бы отстраниться и уйти. Сказать «спокойной ночи», оставить её дрожать в этом холодном великолепии. Но я чувствую, что не настолько морально удовлетворён её состоянием. Как будто я вскрыл конверт, но не прочёл письмо до конца. Понимаю, что не стоит так поступать, что это низко и попахивает уже не властью, а мелкой жестокостью. Однако, во мне всё ещё бурлит чёрная, липкая злость на обстоятельства, на её сводного брата, на долг, на весь этот цирк, который перевернул мою жизнь. Так какого хрена я должен страдать один? Пусть не напрямую, а косвенно, но она тоже виновата. Её существование — причина.

Мои руки ложатся на её плечи. Она вздрагивает, как от удара током, и слегка отклоняется назад, инстинктивно пытаясь вырваться. Но я её удерживаю. Несильно. Но так, чтобы было понятно: сопротивление бесполезно. Мои пальцы находят тонкие лямки её комбинации. Стягиваю их с её плеч. Ткань, шелковистая и жалкая, соскальзывает вниз. Вижу простой телесного цвета с застежкой спереди бюстгальтер, скромно прикрывающий её грудь. Ни кружев, ни шёлка. Обычная хлопковая ткань.

Амина сглатывает, сильно зажмуривает глаза, будто пытается исчезнуть. Губы её дрожат. Но что удивительно — она не вскидывает руки, чтобы удержать ткань, прикрыться. Она позволяет мне скинуть с неё последнюю тряпку к ногам, где уже лежит груда белого атласа и кружев. Расстегиваю бюстгальтер, и тот тоже летит вниз. Полная капитуляция. Или высшая степень ужаса.

Я отшагиваю назад, давая себе и ей пространство. Она дрожит, как молодая лань, подстреленная на охоте. И возбуждение, острое и постыдное, при виде её обнажённого тела — хрупкого, но с мягкими изгибами, с упругими, высокими грудями и розовыми, налитыми от холода и страха сосками — проносится по моим венам кипятком. Дыхание сбивается.

Я уже сомневаюсь в своём первоначальном решении оставить её в покое. Она здесь. Голая, беспомощная, моя по всем законам. Мне никто не мешает взять её здесь и сейчас. И на это есть самое что ни на есть законное основание. Мой взгляд медленно, с циничной откровенностью, скользит по ней. От вьющихся тёмных волос, рассыпавшихся по плечам, вниз, мимо тонкой шеи, надолго задерживаясь на груди, на изгибе талии, на бёдрах, на стройных ногах. Я изучаю её, как изучают лот перед покупкой, заставляя каждый её мускул сжиматься от стыда.

Она чуть не падает. Колени подкашиваются. Она хватается за воздух и, не находя опоры, судорожно скрещивает руки на груди, пытаясь хоть как-то спрятаться. Её дыхание прерывистое, слышу всхлипывающие вздохи. Ещё немного, и она потеряет сознание. И это… это уже слишком. Это не власть. Это уже что-то гадкое. И это осознание, как ледяной душ, гасит вулкан внутри. Злость ещё есть. Влечение — тоже. Но они больше не правят мной.