Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Он мягко приобнимает меня за плечи. Запах дорогого табака и старой кожи. И затем — сухие, теплые губы касаются моего лба через фату. Жест одновременно интимный и символический. Это не ритуал. Это — метка.

Зал взрывается громким звуком. Гул одобрения, возгласы «Машаллах!», аплодисменты. Звуковая волна накатывает на меня, но не радостью, а ужасающим пониманием.

Это аплодисменты не мне. Это овация ему. Его великодушию. Его мудрости. Его способности превратить чужую бесприютность в красивый фамильный жест. Меня только что публично, на глазах у сотен свидетелей, удочерили. Не просто отдали замуж. Вобрали в себя. Со всеми правами на мою лояльность, мою благодарность и моё молчаливое согласие.

И самое страшное — он сделал это с любовью в голосе. Теперь моё отчаяние, моё желание сбежать, моё неподдельное отвращение к этой участи будут выглядеть не как отчаяние пленника, а как чудовищная черная неблагодарность доброму, любящему клану. Мне не оставили даже морального права на внутренний бунт. Его мягкая улыбка куда более прочная тюрьма, чем любое приказание Эрена.

Я замираю, застывшая в его объятиях. Улыбка на моем лице под фатой — это уже не маска. Это надгробие. Надгробие для той Амины, которая ещё минуту назад могла хотя бы в мыслях кричать о своей несвободе. Теперь она обязана быть счастливой. И в этом последнее и самое полное её одиночество.

Музыка и голоса нарастают, сливаясь в сплошной, оглушительный гул. Праздник, наконец, набирает обороты, освободившись от напряжения ритуала. Пришло время выводить невесту. Будь жив мой отец, он взял бы меня под руку, чтобы передать в другую семью. Но с моей стороны никого нет. Я готовлюсь к тому, что моим провожатым станет сам дед Элиан — жест почётный и окончательный.

Но я ошибаюсь.

Гул в зале не стихает, а набирает новую, низкую частоту, прорезаемую возгласами. Все головы поворачиваются к входу. В комнату заходит Эрен.

Он неспешно входит в гостиную в окружении братьев. Они не свита — они сейчас его охрана, почётный караул, живое подтверждение его статуса. Братья, похожие на него чертами, смотрят на гостей с ироничной улыбкой на губах.

И он сам... Он одет не в просто дорогой костюм, а в строгую, идеально сидящую тройку глубокого угольного цвета. Ни одного лишнего аксессуара, кроме массивных часов на запястье и того самого обручального кольца, которое уже выглядит не символом, а печатью. Его осанка, его медленная, уверенная походка — всё дышит неприкрытой силой. Это не красота. Это подавляющее присутствие. Аура холодной, неоспоримой власти исходит от него волнами, заставляя даже старейшин за столом кивать с особым, уважительным вниманием.

Он улыбается, отдаёт дань уважения старшим, но его взгляд, ледяной и цепкий, уже насквозь пронзил полупрозрачную ткань моей фаты. В его глазах нет вопроса, нет сомнений, нет даже простого любопытства. Есть лишь тихое, безраздельное владение и ожидание.

Своим появлением здесь, в этот момент, он намеренно ломает традицию. Он не ждёт, пока меня к нему приведут. Он приходит за своей собственностью сам. И этим жестом он кричит без единого слова на весь зал, на весь клан: «Она уже моя. Она уже Канаева. И точка».

В этом взгляде — приговор. Ожидание, что я сыграю свою роль до конца. Что я сделаю шаг. И ещё один. И подойду к нему. Потому что выбора не было с той минуты, как он решил. С того момента, как его влияние решило судьбу мой семьи, навечно привязав её к его воле долгом, который можно отдать только собой.

И я делаю этот шаг. Потому что под забором умирать страшно. А жить просто невыносимо, но дышать, хотя бы механически, пока ещё можно.

Я отрываю ногу от пола. Тяжёлое платье шелестит, будто пытается удержать. Я делаю второй шаг. Между нами сокращается не просто расстояние. Сокращается пространство моей прежней, призрачной свободы. С каждым сантиметром я чувствую, как на меня опускается невидимая, но ощутимая тяжесть — тяжесть его мира, его правил, его вечного, неоспоримого права на меня.

И когда я останавливаюсь перед ним, всё вокруг — музыка, гул голосов, блеск люстр — становятся тише, превращаясь в фон. Существуем только мы двое.

15 глава

Зал для торжества оформлен так, что будь я действительно любящей и любимой невестой восхитилась от красоты. А так механически отмечаю, что да красиво, много живых цветов, все гармонично, что и придраться не к чему.

Подиум для молодоженов стоит в центре. Большой стол богато уставлен едой и напитками. Эрен и его тетушка помогают мне сесть на бархатный стул, поправляя подол платья. Я по-прежнему с трудом в нем дышу, но дышу. Опускаю глаза, всем видом выражая покорность и послушанье. От меня именно этого и ждут. Эрен садится рядом, расстегнув пиджак. Он кому-то улыбается, а ведущий торжества спешит к нему для уточнения каких-то мелочей в проведении праздника. Украдкой бросаю взгляд в сторону, где должны сидеть гости со стороны невесты. Там не пусто, но там находятся совершенно мне чужие люди, которых я не знаю, которых видимо, попросили изобразить родство. Их немного, но достаточно для соблюдения приличий.

Воздух гудит от смеха и музыки, но для меня он плотный, как сироп. Каждый вздох даётся с усилием, не столько от корсета, сколько от тяжести этих взглядов. Эрен, сидящий рядом, источает не тепло, а энергию сжатой пружины. Он улыбается ведущему, но уголки его глаз не смягчены. Они сканируют. Он видит, как какой-то дядя излишне разгорячённо о чем-то спорит, как двоюродный иль еще дальний брат слишком пристально смотрит на танцующих девушек. Эрен слегка кивает Эмиру, старшему брату, и тот, как тень, отходит к спорщикам, чтобы охладить пыл. Он контролирует всё. Каждую эмоцию, каждое слово. Страшный человек. От его взгляда ни одна муха, ни одна мысль не проскользнёт незамеченной.

Я украдкой наблюдаю за ним, за этой безупречной работой машины по управлению людьми. И он чувствует это. Чувствует мой взгляд, как чувствует лёгкий сквозняк.

Поворачивает голову. Не сразу. Сначала почти незаметный поворот подбородка. Потом медленный разворот. Его глаза встречаются с моими, пойманными врасплох. В них нет упрёка. Есть вопрос. Чистый, холодный, как лезвие: «Что? Что тебе нужно?»

Я замираю. Сердце стучит где-то в горле. Я отрицательно качаю головой, резко, почти судорожно. Потупляю глаза в пустую, ослепительно-белую тарелку. Вижу в её отражении искажённые огни люстр и своё бледное, замурованное в фату лицо.

На секунду чувствую его взгляд на макушке своей головы. Взвешивающий, оценивающий. Правду ли я сказала? Не слишком ли резко дернулась? Достаточно ли покорно опустила глаза?

Потом слышу, как он возвращается к беседе с ведущим. Его голос ровный, спокойный. Угроза миновала. На этот раз. Но внутри меня что-то сломалось. Не страх. Хуже. Осознание. Даже мои мысли, мои случайные взгляды — не мои. Они принадлежат ему. Они подлежат проверке. Мое молчаливое наблюдение было дерзостью, на которую он потребовал объяснений. Мое опускание глаз — осознание своего пораженья.

Музыка взрывается зажигательной лезгинкой. Гости вскакивают, образуя круг. Крики, свист, топот. Энергия бьёт через край. А я сижу в эпицентре этого урагана. Тем временем внутри полная, абсолютная тишина. Я смотрю на свои руки, сложенные на коленях. И думаю не о цветах, не о музыке, не о подставных родственниках.

Я думаю о том, что только что испытала первый допрос. И он прошёл без единого слова. Только взгляд. И моя немедленная сдача. С этого начинается моя жизнь рядом с этим человеком. С бесконечной чередой таких молчаливых допросов. И с единственным правильным ответом, который у меня есть: опущенные глаза и безмолвное «нет, ничего, всё в порядке».

Я поднимаю бокал с водой, когда кто-то произносит тост. Рука не дрожит. Я — идеальная кукла. Просто внутри, там, где раньше что-то билось и надеялось, теперь только холодная, гладкая поверхность. Как у этой тарелки. И так же пусто.