Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

И в этой фразе, в этом мимолётном, деловом касании, во всей этой выверенной до мелочей сцене унижения, рождается первая, ядовитая искра надежды. В его взгляде нет торжества. Есть глубокое, ледяное удовлетворение от точности. Он не выбрал то, что выбрала бы «каждая девушка». Он выбрал то, что подходило ему. Крепость. Надёжность. Власть. И этим одним жестом он показал мне всю суть нашего союза. Мне позволили сделать вид, что выбираю. Он не издевался публично. Он провёл ритуал быстро и эффективно. Он — машина. Но машина следует логике. А если есть логика, её можно понять. Если её можно понять, с ней можно... существовать. Не как с мужем, а как с силой природы, законы которой можно изучить и, может быть, однажды использовать себе во благо. Выбор кольца — не украшение, а символ незыблемости того порядка, который он устанавливает. И в этом, как ни парадоксально, есть жуткое облегчение. Правила снова ясны. Я — часть этой конструкции.

Мы выходим из салона. Кольцо, непривычно тяжелое и холодное, впивается в кожу, будто не украшение, а стальной обруч. Замечаю, как Эрен мельком смотрит на часы. Точный, быстрый взгляд делового человека, для которого даже эта минута имеет цену и ставку. Его время дорого. Я замедляю шаг, ноги вдруг становятся ватными. Он оглядывается через плечо, хмурится. Его взгляд тяжелеет на глазах, становится подозрительным и аналитическим — сканирует меня, ищет слабину, подвох, скрытый смысл в моей нерешительности.

— Тебе пора по делам, я сама доберусь, не маленькая, — голос звучит тоньше, чем хотелось бы. От волнения облизываю пересохшие, потрескавшиеся от нервов губы. Взгляд Эрена замирает, будто я не просто облизнула губы, а произнесла кодовую фразу. Он смотрит сквозь меня, теряя нить реальности.

— Я отвезу тебя, — через мгновение, меньше чем за секунду, приходит в себя, и в его глазах снова появляется привычный, ледяной контроль.

Протестовать? Это все равно, что спорить с глухой стеной. Я покорно киваю, чувствуя, как это кивание отдается тупой болью в висках. Вместе подходим к его машине. У меня стойкое ощущение, что тени в переулках длиннее обычного, а окна домов — это сплошные темные зрачки. Этот город... в нем нет анонимности, только иллюзия приватности. Если ты не знаешь человека, то через два рукопожатия найдется общий знакомый. А Эрен… Он не просто видная фигура. Фамилия его семьи на слуху. Его собственное имя шепотом перетирают. Он — монумент, фасад, за который все хотят заглянуть. И конечно, всем невыносимо любопытно, кто же та серая моль, что примостилась на мраморном плече. Уверена, они уже разочарованы. Особенно когда поймут, что моль приклеена намертво дешевым клеем выгоды и долга.

— Куда мы едем? — интересуюсь, когда понимаю, что машина давно свернула с привычной дороги. Сердце замирает в странной тревоге.

— По делам, — лаконично отвечает Эрен, даже не повернув головы. Его тон отрезал все дальнейшие вопросы. Это был не разговор, а объявление.

Машина проезжает блокпост элитного комплекса, подъезжая к одному из стеклянных небоскрёбов. Когда Эрен заглушил мотор, он выходит, чтобы открыть мне дверь и протянуть руку для формальности. Жест отточен, как ритуал. Здесь могли быть свидетели, а значит, нужно играть роль. Я кладу кончики пальцев на его ладонь — холодно, будто прикасаюсь к металлической ручке, а не к живой коже. Мы идем рядом, но не вместе, наши шаги отдаются эхом в стерильном подъезде, где всё блестит новой, бездушной роскошью. Лифт распахивает двери. Оказаться с ним в этой зеркальной кабине, где отражаются наши силуэты в зеркальных стенах, пытка. Это становится последним испытанием для моих нервов.

На десятом этаже он уверенно подходит к двери, открывает ключом и жестом приглашает войти первой. Жестом, каким приглашают осмотреть лот на аукционе.

Квартира поражает масштабами. Бетонные стены, голые полы, запах стройки и пыли. Но свет... Его невыносимо много, он заливает пустоту, подчёркивая каждый метр этого безликого пространства. Мне становится не по себе.

— Что это? — шепотом спрашиваю, поворачиваясь к Эрену. Голос звучит чужим.

— Это твоя квартира. Калым, — произносит он без эмоций. Слово застывает в воздухе, тяжёлое и уродливое, превращая всё вокруг в товар. В меня. — Подумал, что ты захочешь сама принять участие в ремонте, чтобы было по твоему вкусу. — Его фраза звучит не как забота, а как предоставление возможности персонализировать клетку. Он достает из внутреннего кармана пиджака плоский картонный конверт.

— Это твой банковский счёт и карта к нему. Как ты понимаешь, он не пустой. — Лёгкая усмешка трогает уголок его губ. Он не дарит, он вручает платёж. — Ты теперь часть моей жизни. Тебе нужна независимая крыша над головой на случай... разногласий. И личные средства. Особенно, — он делает паузу, и его взгляд на мгновение падает вниз, к моему животу, — особенно, если под сердцем у тебя уже растёт моё продолжение. Нужно думать наперёд.

Мир перекашивается. Воздух вырывается из лёгких со свистом. Ребёнок? Это слово, эта мысль — они были где-то на задворках сознания с той ночи, но я гнала их прочь, отказывалась обдумывать. Это было абстрактным «может быть когда-нибудь», а не тем, что могло происходить прямо сейчас, в моём теле, пока я стою здесь, на голом бетоне, сжимая руки в кулаки.

Чувства накрывают с головой противоречивой, удушающей волной. Благодарность за «заботу» горит в горле желчью. Щедрость оборачивается расчётом. Его холодная предусмотрительность морозит меня. Он думает не о ребёнке, не о семье — он думает об активе, о наследнике, о потенциальных издержках и как их обеспечить. Он покупает мне свободу, которой я не могу воспользоваться, потому что цена за неё выставлена тут же, в этом пустом помещении.

Он всучивает конверт мне в руки и проходит мимо. Я, онемевшая, на автомате следую за ним. Мы замираем у панорамного окна. Внизу раскинут чужой, блестящий мир. А здесь, на высоте, только леденящее понимание: я частью чётко составленного бизнес-плана под названием «жизнь Эрена Канаева».

— Мы можем развестись через какое-то время? — мой голос звучит сипло, как будто долго болела. Я смотрю на него, цепляясь за эту мысль как за последнюю соломинку. Эрен резко поворачивается. Его движение слишком резкое, почти насильственное.

— Что?

Он действительно шокирован. Это не игнорирование, а настоящее недоумение. Он смотрит на меня так внимательно, так пристально, будто видит не будущую жену, а сбой в системе, непредусмотренную переменную. Его удивление тяжелее любого гнева — в нём есть оттенок предательства.

— Развод. Через время. Не сразу. — Я говорю медленно, выстраивая слова как баррикаду между нами. — Эрен… Ты можешь встретить ту, которую полюбишь. А я буду лишь напоминанием об ошибке. Ребенка… — Я делаю паузу, глотая ком в горле. — Я знаю, что по закону и по праву он останется с тобой. Я это понимаю. Принимаю.

Слезы подступают к горлу, но я не даю им прорваться. Они остаются где-то внутри, ледяным комом в горле. Это не плач — это удушье. Эрен темнеетлицом. Не просто хмурится, он будто поглощает весь свет из этой пустой комнаты. Над ним и правда повисает грозовая туча, и я чувствую её тяжесть на собственных плечах. Мне уже не страшно. Мне просто очень тихо.

— Что за чушь ты несешь, Амина? Какой на хрен развод?

В его голосе нет вопроса. Есть приговор. Я слышу его даже не ушами, а кожей. Каждая клетка моего тела понимает это раньше сознания.

Жизнь сжимается до размера этой квартиры с бетонными стенами. И дальше — только она. Бесконечная череда его решений, его взглядов, его милостей. Я не вижу между нами будущего. Я вижу долгую, правильно оформленную жизнь заключенного, которому подарили роскошную камеру и счет в банке. Свобода теперь имеет точную стоимость — она напечатана на карте в конверте, который я все еще сжимаю в потной ладони.

— Забудь слово «развод». Со мной до последнего вздоха, — чеканит Эрен, словно выносит приговор в суде.

14 глава