Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

— Расслабься, — говорю я, и мой голос звучит устало и глухо. — Сегодня я не в настроении исполнять супружеские обязанности.

Вижу, как по её лицу проходит волна дикого, неконтролируемого облегчения. Она почти рыдает, но сдерживается, кусая губу до крови.

— Но это не значит, — продолжаю я, медленно расстёгивая рубашку уже полностью, скинув перед этим пиджак и жилетку, — что мы их будем избегать. Совместная жизнь, Амина, — это долго. Очень долго. И я не намерен спать на диване в собственном доме. Ты — моя жена. Понимаешь?

Она не отвечает. Просто кивает, быстро-быстро, не открывая глаз.

— Оденься, — бросаю я через плечо, направляясь к гардеробной. — Пижамы в нижнем ящике. Выбирай любую. И ложись спать. Ты сегодня устала.

Я слышу, как за спиной раздаётся шуршание ткани, торопливые, неуклюжие движения. Не оборачиваюсь. Сам раздеваюсь до пояса и иду в ванную. Вода должна быть ледяной. Мне нужно смыть с себя и её страх, и своё животное возбуждение, и этот противный осадок от собственной жестокости.

Мысли работают чётко, как в суде. Сегодня я перешёл черту. Но я и отступил. Я показал силу, но и дал передышку. Стратегически все сделал верно. Нельзя сломать инструмент в первый же день. Нужно дать привыкнуть к рукам. К прикосновениям. К факту, что её тело теперь — не её.

Выхожу из ванной. Она уже в кровати, с краю, закутанная в пижаму с длинными рукавами, повернувшись к стене. Дышит ровно, но слишком медленно, как человек, который боится пошевелиться. Я гашу свет и ложусь с другой стороны широкой кровати. Между нами километры пустоты.

— Спи, — говорю в потолок. — Завтра будет новый день. И тебе нужно будет научиться в нём жить.

Она ничего не отвечает. Но я знаю, что она не спит. И я тоже. Мы оба лежим в темноте, каждый в своей ловушке, связанные одним законом, одной кроватью и одной ненавистью к обстоятельствам, которые свели нас здесь вместе. Брак начался. Не с любви, не со страсти. С унижения, злости и холодного расчета.

17 глава

Усталость взяла своё, и я крепко спала, хотя думала, что не сомкну глаз, прислушиваясь к каждому его дыханию рядом. Проснувшись, с изумлением обнаружила рядом с собой спящего мужа. Удивительно, но во сне его лицо выглядело... почти человечно. Расслабленное, без привычной железной маски контроля. Даже верить не хотелось, что это тот самый человек, который прошлой ночью приказывал раздеваться, а потом холодно и методично делал это сам.

Слышу под окнами голоса. Сначала приглушённые, потом всё ближе. Напрягаюсь всем телом. Сердце замирает, потом начинает колотиться с бешеной силой. Несмотря на все деньги и статус Канаевых, в нашем краю крепко держатся некоторые обычаи. Это уже не выносятся на площадь, не становятся публичным позором, но в стенах дома... в них всё ещё верят. Проверка. Пусть не явная, но глаза старших женщин всё увидят, всё прочтут, всё поймут по намёкам. Паника застилает разум. Я резко поворачиваюсь и толкаю Эрена в плечо.

— Эрен, — шепчу, и голос предательски дрожит. — Кто-то в доме. Идут сюда.

Он просыпается мгновенно. Не так, как обычные люди — медленно, с непониманием. Его сознание включается сразу, как щелчок выключателя. Сон слетает с его лица, и на месте человека появляется стратег. Глаза, ещё мгновение назад казавшиеся спокойными, теперь снова сканируют, оценивают, просчитывают. Он прислушивается на секунду. Слышит шаги по лестнице. Его взгляд падает на постель, на два одеяла, на моё перекошенное от страха лицо. Он всё понимает без слов.

— Сними пижаму, — приказывает он тихо, но так, что спорить невозможно. Его голос низкий, без тени сомнения.

— Что?.. — я в ужасе отшатываюсь.

— Сними. Сейчас. До пояса. И ложись.

В его глазах нет ни желания, ни злости. Только холодный, безжалостный расчёт. Я, дрожащими пальцами, начинаю стаскивать пижамную рубашку через голову. Кожа покрывается мурашками от холода и стыда. Он не смотрит на моё обнажённое тело. Его взгляд ищет что-то на прикроватной тумбе. Находит — его маникюрные ножницы с тонкими, острыми концами.

— Руку, — командует он.

Я непонимающе протягиваю ему руку. Он крепко хватает моё запястье, чтобы я не дёрнулась. Подносит лезвие к тонкой, синеватой коже на внутренней стороне, где пульсирует вена.

— Это будет быстрее и менее заметно, чем порез на ноге, — говорит он бесстрастно, как врач.

И проводит лезвием. Острая, жгучая боль. Я вскрикиваю, но он тут же зажимает мне рот ладонью. Из разреза выступают алые капли. Он переворачивает мою руку ладонью вниз и проводит ею по белой простыне у своего бедра, оставляя короткий, но яркий мазок крови.

Боль и унижение смешиваются в голове в оглушающий гул. Я чувствую, как по руке стекает тёплая струйка. Только теперь он отпускает меня. Быстро достаёт из той же тумбочки аптечку. Достаёт антисептик и пластырь. Обрабатывает порез. Его движения резкие, но точные. Заклеивает его бесцветным пластырем. Всё это заняло меньше минуты.

— Прикройся одеялом, — бросает он, уже отворачиваясь и срывая с себя одеяло, чтобы обнажить простынь с «доказательством».

Я натягиваю одеяло до подбородка, чувствуя, как жжёт на запястье пластырь, а стыд жжёт ещё сильнее. И тут раздаётся тихий, но настойчивый стук в дверь. Эрен делает глубокий вдох, и его лицо меняется. На нём появляется выражение ленивой, довольной усталости. Он смотрит на меня с ледяным спокойствием и полным презрения к этой комедии. Потом натягивает на себя одеяло до пояса, демонстративно обнажив торс, и оборачивает вторым одеялом мои плечи, притягивая к себе.

— Войдите, — говорит он голосом, сиплым от «недавнего пробуждения».

Дверь приоткрывается. В проёме появляется голова тётушки Розы, вчерашней моей надзирательницы. Её глаза, острые, как булавки, мгновенно делают круг по комнате: его обнажённые плечи, моё лицо, прижатое к его груди, простыню. От внимания не ускользает и разбросанная на полу одежда. Её взгляд задерживается на алом пятне на белье. На губах появляется тонкая, одобрительная улыбка.

— Простите, что побеспокоила так рано. Завтрак подан в зимнем саду. Семья ждёт, — говорит она, и её голос теперь звучит тепло.

— Спасибо, тётя. Через полчаса будем, — отвечает Эрен, делая вид, что хочет снова притянуть меня к себе.

Дверь закрывается. Он моментально отпускает меня, как будто обжёгся. Встаёт с кровати, не глядя на меня.

— Умойся. Приведи себя в порядок. Никаких слёз, — говорит он, уже направляясь в ванную. — И запомни: твоя честь, как и всё остальное, теперь в моих руках. Я её создал сегодня. И я же могу её уничтожить, когда захочу.

Я сижу, сжимая запястье под одеялом. Боль пульсирует в такт сердцу. Это не боль от пореза. Это боль от понимания. Наш брак начался не с любви, не с доверия. Он начался с подделки, с жестокости и с общего, грязного секрета, в котором я — и жертва, и соучастница. И моя первая кровь в этом доме пролилась не как символ невинности, а как фальшивка, нарисованная его рукой.

Эрен выходит из ванной, обёрнутый полотенцем. Капли воды скатываются по рельефу мышц на груди, плечах. Он идёт мимо, будто я — часть интерьера, мебель, которая его не касается. Ему совершенно плевать на мои чувства, на мой стыд, на свежий пластырь на запястье. А я, сгорая от этого осознания, крадусь в ванную и запираюсь на щеколду. Иррациональный страх, что он сейчас же ворвётся и что-то непристойное сделает, сметает все мысли. От этой бурной, нелепой фантазии и от унижения щёки пылают. Я шлёпаю себя по лицу, стараясь прийти в чувство, и быстро умываюсь ледяной водой. Стараюсь ни о чём не думать, но мысли о завтраке в главном доме, под прицелом десятков глаз, не дают дышать.

Выхожу, плотно обернувшись большим банным полотенцем. И замираю. На стуле у стены аккуратно разложен наряд. Не свадебный, а обычный, но явно дорогой: блузка из тончайшего шёлка с длинными рукавами, широкая юбка из хлопка чуть ниже колен. Всё в спокойных, приглушённых тонах. Эрен в это время стоит перед зеркалом и с холодной точностью завязывает галстук. Видит меня в отражении. Его губы растягиваются в короткой, беззвучной усмешке.