Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Ко мне подходит администратор. Его лицо — вежливая маска. Он вопросительно смотрит. Я молча, словно во сне, протягиваю ему приглашение, этот пропуск в ад. Он кивает, без тени эмоций, и жестом указывает вглубь зала. И я делаю шаг. За ним. Каждый шаг дается как подъем с тяжестью на плечах. Ноги тяжелые, будто из чугуна, пол будто качается. Я не иду — меня ведут на эшафот. И с каждым метром стены этого роскошного склепа смыкаются теснее, музыка бьет в виски, а мое отражение в темных зеркалах мелькает чужим, разодетым призраком.

В VIP-зале играет тихая музыка. Прислушиваюсь, кажется что-то классическое. Пытаюсь, на слух определить какое произведение играют, но мне этого не удается. Медленно подхожу к бару, сажусь на высокий барный стул обитый бархатом. Мельком оглядываюсь, стараясь не показывать свою нервозность. Люди здесь не пляшут. Не бьются в конвульсиях. Все чинно и благородно. Девушки сидят с мужчинами, пьют что-то в высоких бокалах, столы ломятся от разных тарелок с закусками. Пытаюсь найти мужчину, которого мне показывал Ратмир. Но похожих нет. Чему я рада. Возможно, мой братец просчитался. Или у прокурора изменились планы.

— Что будете? — почти не глядя на меня, спрашивает бармен.

Я цепляюсь взглядом за ряды бутылок, как за якоря. Мозг, оцепеневший от страха, выдает единственную логичную команду.

— Тоник. С лаймом. Без джина.

Бармен на долю секунды скользит по мне оценивающим взглядом. Девушка в дорогом платье заказывает безалкогольное — это странно. Он кивает. Через минуту он ставит передо мной высокий бокал. Пузырьки поднимаются со дна, веселые и беззаботные. Я хватаю его, впиваясь пальцами в холодное, мокрое стекло. Эта ледяная влага — единственное, что кажется сейчас реальным. Я делаю крошечный, церемонный глоток. Горько. Очень горько. Совсем как во рту от одного понимания, куда и зачем я пришла.

И в этот миг атмосфера в зале меняется. Не просто шорох и гул. Это изменение давления, как перед грозой. Музыка звучит, но ее будто приглушает плотная, тихая волна внимания, катящаяся от входа. За моей спиной разом стихают голоса. Слышны приглушенные восклицания, скрип поворачивающихся людей на стульях.

Я оборачиваюсь, смотрю через плечо и замираю. Он входит.

Не просто мужчина в сопровождении. Это похоже на то, как в клетку с шакалами запускают волка. Высокий. В безупречном костюме по фигуре, который не скрывает силу, а подчеркивает ее. Белая рубашка режет взгляд в полумраке. Все в нем — от небрежно отброшенных со лба темных волос до расслабленного узла галстука и проступающей щетины — кричит о власти. Не о должности. О врожденном, хищном праве быть выше.

Но это ничто по сравнению с его взглядом. Он медленно проводит им по залу. Не интересуется, не оценивает обстановку. Он метит территорию. И когда его глаза, темные и абсолютно бездонные, устремляются в мою сторону, мне кажется, что время спотыкается. Меня просканировали. За долю секунды. Я чувствую это кожей — леденящий луч, пронзивший платье, плоть, кости, вывернувший наизнанку весь мой жалкий, трясущийся от страха внутренний мир.

Это он. Тот самый прокурор. Человек с фотографии. Но фото было бледной тенью. Реальность бьет током.

Внутри у меня все рушится. Мысль, которую я боялась допустить, пронзает мозг, как раскаленный гвоздь: Заставить этого человека сделать то, что я хочу? Я не могу. Я не просто не могу. Я — мушка на лобовом стекле его «Мерседеса».

Мое сердце, до этого тихо колотившееся в груди, начинает биться с такой силой, что звон отдается в висках. Я инстинктивно отшатываюсь от стойки, сжимаю бокал так, что стекло трещит. Пальцы белеют. Бежать. Нужно бежать прямо сейчас. Но мои ноги будто врастают в пол. Его взгляд уже скользнул дальше, но ощущение, будто я осталась под прицелом, не исчезает. Он находит свой столик в VIP-зоне. Ему уже подносят виски. Он что-то говорит своему спутнику, и тот бросает взгляд в мою сторону.

Он меня заметил.

Эта мысль — не триумф, а удар под дых. Я должна радоваться, но вместо этого во рту пересыхает, а сердце колотится, словно хочет выскочить через горло. Панически озираюсь, ища хоть одну щель, лазейку, куда можно было бы провалиться. Отхлебываю тоника большим глотком — ледяная горечь не проясняет мысли, а лишь обжигает изнутри. План Ратмира — не просто глупость. Это самоубийство с его подачи. И я согласилась на него.

Рядом со мной останавливается тень. Мужчина в безупречном костюме, с пустым, профессиональным взглядом. Я вздрагиваю и сжимаю бокал, готовая, что он схватит меня за локоть и выдворит как мошенницу. Но он лишь вежливо, почти незаметно кивает.

— Вас просят пройти.

Вопросы «кто? зачем?» застревают в горле комом. Я не дура. Я — загнанный зверь, которого ведут в клетку. Просто киваю, отрываюсь от стойки. Ноги не слушаются, первые шаги даются с трудом, будто я иду по краю пропасти. Я молюсь лишь об одном: не упасть. Не выронить этот дурацкий бокал. Не запнуться о собственные ноги. Все внутренности скручены в тугой, болезненный узел. Подкатывает тошнота, кислая и жгучая.

VIP-зона — это другой мир. Здесь не просто тише. Здесь давит тишина, пропитанная дорогим парфюмом и властью. Музыка — далекий, приглушенный гул, как шум океана за толстым стеклом. Воздух густой, его трудно вдыхать.

И он встает.

Это движение плавное, без усилий заставляет мое сердце сделать сальто. Он выше. На голову. Мне приходится запрокинуть голову, и это мгновенно ставит меня в позицию подчинения, щенка, смотрящего на хозяина. И тогда я встречаюсь с его взглядом.

Мурашки бегут по коже волной, от затылка до пят. Это не просто взгляд. Это рентген. Он смотрит так, будто уже прочитал первую страницу моего дела и нашел там противоречия. Будто видит не платье, а дрожь под ним.

— Садитесь.

Его голос. Низкий. Негромкий, но такой плотный, что заглушает музыку. Мне приходится инстинктивно наклониться, поймать звук. В нем нет ни тепла, ни интереса. Таким голосом зачитывают приговор. Оглашают статьи. От таких слов не отмоешься.

Я падаю на стул, а не сажусь. Другая на моем месте вальяжно закинула бы ногу на ногу, томно облокотившись. А я, как на экзамене, которого не готовила. Руки сложены на коленях, ладони мокрые. Спина неестественно прямая. Стараюсь выглядеть уверенной, но знаю — это жалкая пародия. Мои глаза, предательски мечутся: бар, темное окно, его спутник, снова бар. Смотреть ему в глаза — все равно что признаться. Признаться в обмане, в страхе, в том, что я тут пешка в чужой игре, которую он, наверное, уже раскусил.

Чувствую, как дрожь, которую я сдерживала, начинает пробиваться сквозь мышцы ног. Надеюсь, он не видит, как трясется складка на моем платье. Внутри паника. Я боюсь рот открыть, голос подать. Мне кажется, если издам хоть звук, все рухнет. Меня казнят без права оправдаться.

— Вы, кажется, не в ту дверь зашли, — насмешливо, словно констатируя погодные условия, говорит прокурор. Он берёт свой стакан, и лёд звенит, как предостережение. — Да и время для детских игр давно прошло.

— Что? — слово вырывается у меня само, голос выше, тоньше, чем я хотела. Вскидываю глаза и мгновенно проваливаюсь. Его взгляд — не омут, а ледяная скважина. В ней тонешь не с борьбой, а с четким пониманием собственной ничтожности.

— Говорю, вам стоит уйти отсюда, пока это возможно, — он отхлёбывает виски, не сводя с меня глаз, и его раздражение висит в воздухе, осязаемое, как запах дыма.

— Почему? — я машинально склоняю голову набок, и в ту же секунду ненавижу себя. Вопрос глупый, детский, он выдаёт всю мою растерянность. Его тёмные брови ползут вверх. В этом взгляде окончательный вердикт: «Дурочка». Жар стыда заливает мне лицо и шею.

Ему не даёт ответить подошедший мужчина. Тот наклоняется, закрывая его от меня, и что-то шепчет. Я вижу, как взгляд прокурора меняется. Снисхождение и раздражение сменяются жёсткой сосредоточенностью. Он мгновенно стирает меня из своего поля зрения, как ненужную деталь. Встаёт так резко, что стул скрипит, и уходит, даже не кивнув.