Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Я остаюсь сидеть, парализованная. И в этот миг к столу крадётся официант. Не идёт — крадётся. Его глаза бегают, он неестественно сутулится. Я замираю, не понимая, что происходит, пока он воровато не достаёт из кармана маленький прозрачный пакетик. Моё дыхание перехватывает.

Время замедляется. Я вижу, как он опрокидывает пакетик над бокалом с виски. Как белый порошок оседает на лёд и тут же начинает растворяться, превращаясь в мутную плёнку, а потом исчезая без следа. Всё это занимает три секунды. Три секунды, за которые я должна была крикнуть, схватить его за руку, опрокинуть бокал.

Но я не двигаюсь. Страх вбивает меня в кресло. Страх Ратмира, страх этого места, страх стать помехой в уже запущенном механизме. Я только смотрю, широко раскрыв глаза, с ощущением, что падаю в пропасть, а мое тело окаменело, и я не могу даже закричать.

Официант исчезает так же внезапно, как и появился. А на пороге уже вижу возвращающегося прокурора. Он идёт уверенно, но на лице лёгкая тень задумчивости. Увидев меня, он на мгновение останавливается, его взгляд снова становится оценивающим, будто он пытается вспомнить, кто я и почему всё ещё тут. А потом он садится. Берёт свой стакан. Я открываю рот. Горло сжато спазмом, но звук уже рвётся наружу.

Он залпом опрокидывает содержимое. Слишком поздно.

Звук, который я, наконец, издаю, — не крик, а тихий, хриплый выдох, потерявшийся в музыке. Внутри всё обрывается. Я только что стала соучастницей. Не словами, не действием, а этим ужасным, предательским бездействием. Я смотрю на пустой бокал в его руке, и по спине бежит холодный пот. Что мне делать дальше?

3 глава

Я не знаю, что официант подсыпал в стакан, но эффект… ломает его. Словно вырвали предохранитель.

Ровно через полчаса прокурор вдруг замирает. Не просто останавливается. Каменеет. Будто прислушивается к какому-то чудовищному гулу внутри своего черепа. Потом его взгляд, тот самый, ледяной сканер, мутнеет. Наливается густым, животным жаром. Он упирается в меня. Не смотрит — выжигает. Будто я не человек, а единственная соломинка в захлестывающем его урагане.

— Ты, — хрипло вырывается у него. Это не имя, не обращение. Это хрип раненого зверя. — Идём.

Мир схлопывается до размеров этого слова. Это не приказ. Это приговор. Весь воздух вырывает из моих лёгких одним махом. Внутри взрывающаяся паника, белая и беззвучная. Я инстинктивно вжимаюсь в спинку стула, но он уже впивается пальцами в моё запястье. Его хватка раскалённые стальные клещи. Боль пронзает до кости, и я знаю — завтра здесь будут синяки. Он дёргает так резко, что суставы мои хрустят, а я соскальзываю со стула, едва не опрокидывая стол.

Он идёт. Не идёт, а проходит, словно бульдозер через хлипкие баррикады. Толпа перед ним расступается, заглатывая удивлённые возгласы. Я спотыкаюсь, мои каблуки скользят по полу, ноги заплетаются в подоле этого дурацкого платья. Он тащит меня, как неодушевлённый груз. Я лечу за ним, и отчаянное «нет» бьётся в моём горле, но не может пробиться наружу, только беззвучный стон. Музыка, свет, мелькающие лица — всё это превращается во что-то абстрактное. Моё сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в ушах.

Охранники у входа лишь переглядываются. Их лица каменные маски безразличия. Администратор в лобби отеля, молодая девушка, бросает на нас один быстрый, почти испуганный взгляд и тут же отводит глаза. Её пальцы лихорадочно роются под стойкой, и она, не глядя, протягивает ему ключ-карту. Без слов. Без вопросов. Как будто так и надо. Как будто этот спектакль с принудительным уводом разыгрывается здесь каждую ночь.

Меня ведут, и у меня нет ни голоса, ни силы, ни права сказать «стоп». Он в каком-то своём, химическом, зверином мире. И мне страшно.

Подходим к двери номера. Он прикладывает карту-ключ. Щелчок замка за спиной звучит громче любого хлопка. Это не просто звук — это финальный засов, опускающийся между мной и миром. Мою руку отпускают, и на секунду в запястье вспыхивает ледяная, онемевшая боль от его хватки. Я машинально растираю кожу, глотая воздух, который в этой пустой прихожей кажется спёртым и мёртвым.

Он оборачивается. Его движения нерезкие, но в них звериная, сконцентрированная целеустремлённость. Он не сводит с меня глаз, пока его пальцы, большие, сильные, впиваются в узел галстука. Не развязывают, а рвут его, сдирая с шеи и бросая на пол. Шёлк падает беззвучно. Его глаза в полумраке номера горят первобытным огнем. Дикий, лишённый мысли, чисто инстинктивный блеск. Это взгляд хищника, который загнал жертву в тупик и теперь наслаждается её дрожью.

Я делаю шаг назад. «Беги» — кричит каждый нерв, каждая клетка, сжимаясь в спазме от ужаса. Но спина уже упирается в стену. Бежать некуда. И он не идёт. Он срывается с места.

Одним взрывным, пружинистым движением, он преодолевает расстояние. Это не прыжок — это бросок. Я не успеваю вскрикнуть, поднять руки, сгруппироваться. Моя спина со всей силы впечатывается в стену. Удар отдаётся звоном в затылке, а из лёгких с хрипом вышибает весь воздух. Мир на секунду уплывает в чёрные точки.

Прежде чем я успеваю вдохнуть, его ладони сжимают мое лицо. Грубо, по-хозяйски, как тиски. Пальцы впиваются в виски, в скулы, приподнимая мой подбородок с такой силой, что шея неприятно напрягается. Его горячее дыхание бьёт мне в лицо. Оно пахнет дорогим, выдержанным виски и чем-то резким, чужеродным, сладковато-металлическим.

Сердце бьётся бешеными, отчаянными ударами, угрожая проломить ребра. Я смотрю в его глаза, ищу в них хоть крупицу осознанности, того прокурора, который видел меня насквозь. Но там только пустота и пугающая неконтролируемая похоть. Я скольжу взглядом к его приоткрытым, влажным губам, и меня охватывает тошнотворная дурнота.

Где же Ратмир? Где этот спасительный хлопок по плечу, крик «Всё, стоп, игра окончена»? Но тут только гул нарастающей тишины в ушах и этот человек, чьё тело прижимает меня к стене.

Он наклоняется. Его тень поглощает меня целиком.

И он... не целует. Не пробует. Не спрашивает.

Он захватывает.

Его губы припечатываются к моим с такой силой, что наши зубы сталкиваются, а потом он прикусывает мою губу с такой силой, что во рту расползается солоноватый привкус крови. Этот поцелуй грубый, влажный, бездушный. Прокурор целует так, будто забыл, что перед ним живой человек. Только слепая жажда. Только неумолимая потребность.

Я замираю. Весь мир сужается до точки соприкосновения наших ртов. Внутри поднимается вихрь — ужас, стыд, отвращение смешиваются в одну леденящую кашу. Вдобавок испытываю чудовищную, незнакомую боль. Не от синяков. Боль от того, что насилуют мой рот, лишая ощущения неповторимости поцелуя.

Меня никто никогда не целовал. В моих грезах первый поцелуй совершенно другой. Нежный. Робкий. Полный трепета. С любимым человеком, с которым вся жизнь впереди. В реальности поцелуй имеет сокрушительную силу. Влажные чавкающие звуки. Чужой, горячий язык. Прокурор грубо вторгается в мой рот, обшаривает его, будто проверяя, что можно забрать. Он не целует. Он метит.

Мои губы немеют почти сразу. А потом начинают ныть — непривычно, тупо, унизительно. Боль, будто сдирают кожу раскалённым песком. Предательские, горячие слёзы подступают к глазам. Я зажмуриваюсь. Его горячее дыхание обжигает. Его руки сжимают моё лицо, пригвождая к месту. Я не могу дышать. Не могу вырваться.

Я обездвижена. Его большое, горячее тело прижимается ко мне со всей силой, лишая пространства, дыхания, выбора. От него исходит жар, как от печи. Это чувствуется даже сквозь ткань рубашки. Одной рукой он продолжает удерживать мое лицо, другую опускает на ногу и задирает подол платья. Его пальцы впиваются в бедро. Скорее всего, и там будут синяки.

Я не дышу. Воздух застрял где-то в груди комом. Его слишком много. Его запах, его жар, его слюна во рту — он заполняет все. Я уже не отдельный человек. Я — продолжение его одержимости. В висках стучит одна мысль, ясная и разрывающая: «Это мой первый поцелуй…. Первый…». Она причиняет физическую боль, острее, чем его пальцы на бедре.