Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Он будто чувствует мою скованность, на мгновение отрывается и даже на пару миллиметров отстраняется. Его мутные, пустые глаза фокусируются на моем лице. На губах блестит слюна, то ли моя, то ли его, не знаю.

— Всё будет хорошо, сладкая, — выдавливает он хриплым, чужим голосом. В нём нет успокоения. Только сипящее обещание продолжения. От этого «сладкая» по коже пробегают противные, ледяные мурашки. Он — зверь, и я у него в пасти.

— Всё будет хорошо, — бормочет он, уже не глядя мне в глаза. Его голова склоняется к шее. Губы шарят по коже, а потом зубы впиваются. Не игриво. Не страстно. По-звериному. Оставить метку, как самцы метят свою самку.

Я вздрагиваю всем телом, и тонкий, перепуганный вскрик вырывается наружу. Боль острая, унизительная. Шумно дышу, мысленно поторапливаю сводного брата. Впервые я отчаянно жду своего мучителя, как избавления. Секунды растягиваются в мучительную вечность. Я прислушиваюсь к каждому шуму за дверью, надеюсь на скрип, на стук, на голоса.… Надеюсь, что он успеет, прежде чем случится непоправимое. Время идет на считанные секунды.

Никто не идет.

А властная рука уже ползет у меня за спиной. Пальцы нащупывают молнию. Не ищут — знают, где она. Металлический язычок захвачен, и он дергает его вниз. Резко. Надрывно. Ткань расходится с сухим, роковым шуршанием.

Холодок, пробегающий по голой спине, обжигает сильнее огня. С меня стягивают платье, а я не в состоянии выразить протест. Наблюдаю за этим со стороны, как будто это происходит не со мной. Протест застревает в горле. Я лишь сглатываю ком беззвучного крика. Кожа покрывается мурашками — не от желания, а от леденящего ужаса, когда я остаюсь в одном белье. Шелк платья, шелестя, оседает на ковер темным пятном.

Прокурор делает шаг назад. Окидывает меня холодным и одновременно пылающим взглядом, оценивает, как вещь на аукционе. Мои руки дрожат мелкой, предательской дрожью, но я не могу заставить их подняться и закрыть меня. Я просто шумно дышу, не в состоянии унять мандраж и дрожь.

— Красивая… — бормочет он.

Его пальцы, холодные и сухие, проводят черту по моей коже от плеча до запястья. След будто выжигает. Его глаза опускаются, и я понимаю, куда потянется рука. Когда его пальцы касаются спереди застежки бюстгальтера, я скрещиваю руки на груди и выдыхаю хриплое:

— Послушайте.… Это… ошибка…

Он не слышит. Он уже принял решение. Слова просто виснут в пустоте комнаты. Внезапно прокурор наклоняется и сгребает меня в охапку. Я вскрикиваю — коротко, глупо, как мышь в когтях кошки. Ахаю, когда оказываюсь на поверхности жесткого матраца. Он нависает, заслоняя свет от лампы, превращаясь в черный силуэт. Его глаза блестят в полумраке, бегая по моему лицу, телу, выискивая слабое место. Он скидывает пиджак, и тот падает поверх моего платья. Лихорадочно расстегивает маленькие пуговицы на своей белой, безупречной рубашке.

Его губы снова атакуют мои. Язык хозяйничает у меня во рту, высасывая последний глоток воздуха, последнюю крупицу воли. Он сосёт мои губы, то нижнюю, то верхнюю, с болезненной жадностью, прикусывает, и в этой мелкой боли проступает контур кошмара. Мир сужается до темноты за сомкнутыми веками, до этого влажного рта и тяжелого дыхания.

Внезапно я чувствую, как отрываюсь от матраса. Он подхватывает меня, как трофей, и вжимает в свою обнажённую грудь. Его кожа не просто горячая, она пышет жаром, будто внутри него костер. Моё слабое сопротивление — шевеление пальцев, попытка отклонить голову — не замечают. Я погружаюсь в полуобморочное состояние, где граница между реальным насилием и галлюцинацией от ужаса стирается. Комната плывёт, звуки доносятся приглушённо, только его хрип, стук собственного сердца в висках и пугающая тишина моей беспомощности.

— Хочу тебя… — его голос, грубый и прерывистый, обжигает ухо. — До безумия…

И прежде чем я успеваю понять, он хватает мою безжизненную руку и с силой прижимает её к себе ниже пояса. В ужасе распахиваю глаза. Всё внутри замирает, а потом обрывается в ледяную пустоту.

Сквозь тонкую ткань его брюк под моей ладонью пульсирует что-то огромное, чудовищно живое и требовательное. Это не часть человека — это отдельная, слепая сила, нацеленная на уничтожение. Его член, будто второе сердце, бьётся в такт моему отчаянному, сдавленному страху.

Время останавливается. Я чувствую каждый мучительный стук этой пульсации в своей ладони, которая кажется мне чужой. Мой выдох вырывается рваным, беззвучным стоном. Это больше, чем страх. Это осознание. Физическое, осязаемое доказательство его власти и моего полного плена.

— Прошу…

Слово застывают в воздухе тонкой, оборванной нитью. Он не слышит. Он слышит в нём что-то другое. Его понимание — это зеркало-урод, искажающее мой страх в похоть. Он отпускает мою руку, и она падает, как отрубленная. Движения его стремительны, лишены всякой нерешительности — рывок, и ткань срывается, холодок воздуха бьёт по коже, а следом — жар его ладоней, грубо раздвигающих мои бёдра.

Я вскрикиваю. Воздух вышиблен из лёгких. Сердце не замирает, оно, кажется, разрывается в груди, разлетаясь осколками по рёбрам. Его дыхание, горячее и влажное, обжигает внутреннюю поверхность бедра. Я зажмуриваюсь так сильно, что в глазах вспыхивают искры. Всё тело — один сплошной нерв, натянутый до предела. Пальцы впиваются в простыню, рвут ткань. Пусть это будет сон!

Но язык, шершавый и влажный, щетина, царапающая нежную кожу, дыхание, в котором слышен его собственный животный азарт — это чудовищная, неоспоримая реальность. Тело вздрагивает судорожно, как от удара током. И предает. О, боже, оно предает с головой. Изнутри, из самой глубины, куда не достаёт воля, выползает тёплая, густая волна. Она растекается по жилам не золотом, а расплавленным свинцом, тяжелым и постыдным. Тепло устремляется вниз, к самому эпицентру кошмара, сжимая всё внутри.

Я пытаюсь свести ноги — жалкая, запоздалая попытка бунта. Но мышцы не слушаются, они мягки и податливы. Мне жарко. Не от стыда, а от этой измены собственного тела. Безумный, едкий стыд смыкается в горле комом. Тело… тело живёт своей тихой, постыдной жизнью, откликаясь на язык, на прикосновения, на зов, против которого у меня нет защиты.

Он сбрасывает брюки. Щелчок ремня, как выстрел. Шорох ткани, падающей на пол. Он нависает, и его горячее, липкое от пота тело придавливает меня к матрасу, вытесняя последний воздух. Я замираю, инстинктивно понимая, что сейчас произойдет.

И он входит.

Резко. Грубо. Без мысли, без вопроса, без права на отказ. Чужое тело насилует моё, разрывая изнутри. Это не близость. Это — акт агрессии.

Раздирающая боль, которую невозможно описать словами, пронзает меня снизу доверху. Крик вырывается сам собой, хриплый, нечеловеческий. Мои пальцы впиваются в его каменные плечи, когти рвут кожу до крови, но он глух к этому. Он не чувствует ничего, кроме собственного движения. Он двигается быстро, методично, глубоко, выворачивая всё нутро наизнанку. Каждый толчок будто сажает меня на раскалённый кол.

Слёзы не катятся по щекам, они закатываются мне в уши, горячие и солёные, заглушая все звуки, кроме его тяжёлого дыхания и хлюпающего звука насилия. Горло сжимается от крика, становится сухим и беззвучным.

И вдруг пытка обретает новое измерение. Я чувствую, как меня заливает волна горячей, липкой жидкости. Это отвратительно, это унизительно до тошноты. В момент этой кульминации его тело резко дёргается, судорожно замирает, он издает хриплый стон. И всё прекращается.

Наступает тяжелая влажная, пахнущая чужим потом и чем-то медным, тишина. Сквозь мутную пелену слёз я вижу, как его взгляд медленно проясняется. В нём появляется туманное, пьяное осознание содеянного. Он без сил отстраняется и грузно падает рядом на простыню. Его хриплое, прерывистое дыхание теперь единственный звук в комнате.

Я замираю, а потом, робко, по миллиметру, начинаю сползать к краю кровати. Мысль одна — бежать. Вырваться из этой клетки, смыть с себя этот кошмар ночи. Но побег длится секунду. Его рука, тяжёлая и влажная, накрывает меня, как капкан. Он сгребает меня в охапку, грубо прижимает спиной к своей потной груди. Его дыхание, горячее и пресное, обдает мой затылок.