Действительно, какой негодяй…
Я это к чему — мы с Вороновым можем строить кучу планов на будущее, но не факт, что они все сбудутся. Скорее всего, в самый неожиданный момент времени жизнь повернёт в другое русло, а нам просто придётся приспосабливаться.
Но это может и подождать — сейчас важно другое.
— Давай обсудим всё, когда я за тобой приеду, — предлагает Фил, и я киваю, запоздало поняв, что муж этого не видит.
— Тогда я побежала работать, — с улыбкой соглашаюсь.
С губ почти срывается фраза, к которой даже я была не готова, и я просто стою с раскрытым ртом.
— До встречи.
— До встречи, — рассеянно прощаюсь и прячу телефон в карман.
Почему я вообще хотела сказать эти три слова? Может, потому, что настоящие влюблённые пары так и поступают?
— Романова, подмени меня на колонке! — по привычке орёт Лина, забыв одну важную деталь.
— Я уже неделю, как Воронова, — смеюсь, забыв о своих недавних мыслях, и Лина с улыбкой хлопает себя по лбу. — Иди уже, я присмотрю.
В который раз ставлю за прилавок Селезнёву — не без придирок с её стороны, конечно — и это напоминает мне тот день, когда я впервые встретилась с Филиппом. Сказал бы мне кто тогда, что через полтора месяца я стану его женой — послала бы этого умника к психиатру, но сейчас я лишь с толикой удивления принялась разглядывать своё обручальное кольцо.
Как всё в жизни может поменяться из-за пары капель бензина на голубой рубашке…
— Может, перестанешь уже витать в облаках и начнёшь работать? — ворчит Малик.
Стряхиваю с себя мысли и понимаю, что у моей колонки стоит серебристый «Мерседес» класса «люкс» — из тех, что возит важных шишек. Запоздало вставляю в бак пистолет и забываю всё на свете, когда из машины мне навстречу выбирается… отец Филиппа. А ведь он предупреждал, что такое может случиться, и всё равно я оказалась к этому не готова. Но я беру в руки всю свою выдержку и невозмутимость, на какие только была способна, и делаю вид, что всё в порядке.
— Третья колонка, — подсказываю мужчине, игнорируя его оценивающий взгляд.
Малик улавливает какие-то ему одному известные флюиды и выпускает иголки.
— Вы не заглядывались бы на чужих жён, мистер, — встаёт рядом со мной. — Хотя за такое и её друзья вас по головке не погладят.
— Остынь, Курбанов, — легонько хлопаю его по плечу, чуть не рассмеявшись во весь голос, но его забота меня тронула. — Это мой свёкр.
— Вон оно что, — озадаченно почёсывает затылок. — Тогда извиняйте.
Малик возвращается к своей колонке, а Воронов-старший идёт оплачивать бензин, но сдаётся мне, что он не только ради заправки сюда приехал. Мужчина возвращается минут через пять.
— Не могли бы мы с вами где-нибудь поговорить?
Его голос хоть и пропитан властностью — теперь понятно, откуда это у Филиппа — но не настолько, чтоб напугать меня.
— К сожалению, я сейчас занята и не могу оставлять своё рабочее место без присмотра.
Едва успеваю договорить, как возвращается Лина, подозрительным взглядом окидывая моего «родственника», и я киваю, возвращаясь в здание заправки. Воронов идёт за мной по пятам, явно не собираясь отступать, но и я не сдамся без боя. Селезнёва, почуяв что-то неладное, молча ретируется в сторону подсобки, удивлённо рассматривая на ходу человека, от которого только что приняла плату за бензин, и явно не понимает, почему он всё ещё тут.
— Похоже, здесь достаточно тихо, чтобы поговорить, — чуть скрипучим голосом начинает мужчина. — Я не собираюсь ходить вокруг да около — просто хочу сказать, что вы совершенно не подходите моему сыну.
В ответ на это я снисходительно улыбаюсь.
— Ну, во-первых, он вам не сын — вы сами объяснили ему это вчера вечером. А во-вторых, Филипп так не считает, иначе мы с вами сейчас не разговаривали бы. И прежде чем вы станете обвинять меня в охоте за его деньгами, я скажу, что меня финансовая сторона наших отношений совершенно не волнует.
— Я ожидал чего-то подобного, — не впечатляется моим ответом. — И раз уж вы сами затронули эту тему, я готов обсудить с вами цену свободы моего сына.
Он на полном серьёзе вытаскивает из кармана чековую книжку и ручку с вензелем — явно дорогущую и сделанную на заказ; внимательно на меня смотрит, и я понимаю, что он ни секунды не сомневается в моей продажности. Но мне удаётся удивить его, когда вытаскиваю из кармана телефон и делаю парочку фотографий.
— Зачем это? — хмурится мужчина.
— Вечером мужу покажу — вместе посмеёмся.
— Зачем же до вечера ждать? — раздаётся справа громогласный голос Филиппа, и от неожиданности я вздрагиваю. — Я бы и сейчас не отказался посмотреть, что вызвало такой интерес у моей жены.
Я смотрю на мужа, весь вид которого говорил о том, что он в опасной близости от того, чтобы сорваться; его отец выглядит ничуть не лучше, а здесь слишком много свидетелей, да и босс меня потом за мордобой по головке не погладит…
— Так, брейк, — перепрыгиваю через прилавок и становлюсь между ними, но Фила такой расклад не устраивает, и он притягивает меня ближе к себе. Собираюсь уже сделать вычитку Воронову-старшему, но тут меня осеняет, и я поворачиваюсь к младшему. — Ты вообще как здесь оказался?
— Поручил кое-кому присматривать за тобой, — хитро улыбается, на что я поджимаю губы и прищуриваюсь, высматривая за окном фигуру Курбанова — больше «шпионить» за мной было некому. — Не мог же я оставить тебя без защиты: я знал, что отец припрётся сюда.
— С тобой я разберусь позже, — тычу в грудь мужа пальцем и поворачиваюсь к его отцу. — Сначала вы. Вам уже сколько? Лет шестьдесят? Достаточный возраст, чтобы понять, что каждый человек имеет право сам решать, что ему делать и как жить. Но вы настолько упрямы и своевольны, что совершенно не видите вокруг себя людей — только рабов, каждый из которых вам чем-то обязан. Вам было бы недостаточно, если бы ваш сын вас просто уважал, не так ли? Конечно, нет. Вам нужно поклонение и беспрекословное подчинение без права на собственный выбор. Знаете, что случается с такими людьми в старости? Они остаются одни и умирают в полном одиночестве. Но вы или не знаете об этом, или не хотите знать, потому что ослеплены своим эго и амбициями, которые с каждым годом становятся только больше. Однажды вы поймёте, что рядом с вами никого не осталось — только будет уже поздно.
Пытаюсь отдышаться после своего монолога, но чувствую себя гораздо лучше, потому что говорила не только в адрес отца Фила, но и в адрес своей матери, которая тоже «болеет» чрезмерным контролем жизни, которая её не касается. Воронов-старший ни разу меня не перебил и теперь стоял не то оглушённый, не то адски злой, потому что лицо его совершенно окаменело.
