Хотя…
У меня под ногами белый город, перед глазами — серое, декабрьское уже, небо, в руках — чашка с кофе, в доступности — вкусные булочки. На мне — шелковый халат, а в перспективе — отвязный секс еще.
За все эти офигенные ощущения можно Джокеру Дмитрию ( не путать с Семеном!) простить утреннее исчезновение.
В конце концов, мало ли, какие были причины для побега?
Может, дела неотложные?
Вот дождусь, когда придет, и спрошу…
Я лениво пью кофе, листаю ленту, отмечаю растущее прямо вот очень шустро количество просмотров на своих фотках, улыбаюсь.
Машулька пишет в директ, вся на эмоциях и шоке. Спрашивает, где это я и какого фига ее там нет со мной?
Наивная простота…
Только ее тут и не хватало для полного счастья.
Я таинственно молчу, решив не тратить энергию на бодание с подружкой. Потом. Все потом…
Могу я кайфануть, в конце концов?
Сирена начинает работать неожиданно.
Я даже сначала не понимаю, что происходит, не воспринимаю резкие повторяющиеся звуки, как сигнал опасности.
И лишь когда через громкоговоритель начинают предупреждать о пожарной опасности, прислушиваюсь и настораживаюсь.
Не похоже на учебную тревогу.
— Ситрипио, — черт, придумал же имя своему ии, с первого раза не запомнишь! — что происходит?
Но пространство молчит.
Мне становится жутковато. Только теперь понимаю, что света нигде нет по квартире.
Значит, отрубили электричество. Понятно, почему ии-помощник молчит.
Вот тебе и новые технологии. На рубильнике держатся.
Сирена не умолкает, всех настойчиво просят выйти из здания и пользоваться только лестницами.
Я одеваюсь, оставляю халат на кровати, подхватываю сумку и выхожу из номера.
Ориентируясь по указателям, нахожу пожарную лестницу, начинаю спускаться.
Сирена все не умолкает, и я начинаю пугаться уже всерьез. А что, если заблокируют меня сейчас тут, хрен знает, на каком этаже?
Я прохожу три или четыре этажа, когда нагоняю двоих девушек в форме горничных.
Они спокойно спускаются вниз, болтают между собой.
— Что случилось? — спрашиваю я у них, — учебная тревога?
— Да нет, настоящая, — говорит одна из девушек, — но вы не волнуйтесь, ничего страшного. Кто-то на десятом начал готовить на открытом огне…
— Блин, дебилы какие, — ругается вторая, — так надоели уже! Самые проблемы с ними!
Я обгоняю девушек, спускаюсь вперед так, что они меня не видят уже.
Зато я их хорошо слышу.
— Да вообще место, конечно, хорошее, но кого тут только нет… — доносится до меня голос одной из девушек. — Вчера, прикинь, тот красавчик из пентхауса женщину нес, прямо на руках! А у нее глаза завязаны! Прикинь?
— А ты видела?
— Не-е-е-е… Сашка, охранник, рассказывал! А девка без сознания была, похоже! Или обдолбанная!
— Ну, это понятно. У него постоянно же такие…
— Да?
— Ага, — голос горничной полон уверенности, а у меня все внутри обрывается. Сердце колотится дико и жалко, и голова кружится. Я не хочу это слушать, не хочу! Не хочу! Но слушаю. — Ты его видела, вообще? Вроде дохлик дохликом, а я как-то смотрела на него в зале… Случайно, прибиралась… Там та-а-акие мышцы… Ух! На него девчонки в зале прямо кидались!
— А он?
— А он чисто смотрел. А потом с одной ушел.
Мне надо идти быстрее.
Зачем я вообще притормаживаю? Дура…
— Так а почему обдолбанные-то?
— А я ее утром потом видела. Шла, зрачки огромные, ноги заплетаются. Сто пудов, он ее там накормил чем-то! И поимел так, как ему нравится! С извращениями, во!
— С какими? — голос горничной не испуганный, а вполне даже заинтересованный.
А мне хочется уши закрыть ладонями.
Но, если так сделаю, за перила не смогу цепляться.
И полечу вниз.
Потому что только перила меня сейчас на плаву и держат.
— Ой… Ну не зна-а-аю… Подойди к нему, да спроси. Не откажет. Но потом не жалуйся. Девка эта еле шла.
— Ужас… — с неподдельным восторгом тянет горничная.
— А то! Нет, он, конечно, ничего так. И богатый. Но явный извращенец. Кстати, надо Сашке сказать, чтоб его апарты проверил. Вдруг, вчерашняя девка там еще? К кровати привязанная, ха-ха!
Я ускоряюсь, щеки пылают, в голове стучит кровь, прямо больно так!
Голоса сплетниц остаются где-то позади.
Я выхожу в вестибюль, смешиваюсь с толпой взволнованного народа.
Охрана спокойна.
Их начальник разговаривает с мужчиной в пожарной форме, щедро перемежая диалог отборным матом.
— Протокол будет, — ругается пожарный, — третий раз сюда уже катаемся! Контролируйте своих жильцов!
— Да как я могу это сделать? — возмущается охранник, — они же не понимают по-русски нихрена! Он заехал позавчера, с четырьмя бабами в мешках, одни глаза видать, и кучей мелкотни! Занял три номера! Откуда мне было знать, что они настолько дикие, что будут огонь разжигать прямо в комнате?
— Не волнует!
Я выхожу на улицу, вдыхаю морозный воздух, смотрю на суетящихся вокруг пожарной машины людей.
Поднимаю лицо к небу, пытаясь понять, где окна апартаментов, в которых я гостила.
И не могу определить: сплошная зеркальная стена.
Наверно, это и хорошо.
Разворачиваюсь и иду к остановке.
Как-то резко мое утро, как из соцсетей, закончилось.
И обидно, чего уж там.
Противненько.
С осадочком.
А вот нечего лезть туда, где не твое место.
Мое место — явно не там, на высоте птичьего полета, в кровати, перевидавшей таких, как я, дурочек, сотнями.
Мое место — вот тут, в автобусе.
И потом — в общаге.
Мне там уютно, правильно, и никакого осадочка.
Телефон вибрирует, но я, даже не глядя, отправляю аппарат в глубокий целительный сон.
И себя скоро отправлю.
Вот только до кровати доберусь.
Сон — это лучшее лекарство. Так мама говорит.
Маму надо слушать.
Глава 30. Сон в зимнюю ночь
— Данка, я — ду-у-ура…
— Ну вот, блин, опять… Что на этот раз?
— Ничего. Просто дура.
— Если ничего, какого фига ревешь?
— Потому что дура.
— Офигенное объяснение. А Машка где?
— Учится.
— А ты чего не учишься? Хотя, дай угадаю… дура потому что, да?
— Да.
Я тянусь за кружкой с кофе, третьей уже по счету за сегодняшний день. Дурацкий, такой дурацкий день!
Вот как начался он, с зимнего утра, пожарной тревоги и совершенно ненужной мне информации, так и продолжается.
Хандрой, кофе и бесконечными мыслями о том, что я — дура. Опять.
На учебу я не поехала, не смогла.
Пришла домой, переступила порог комнаты… И как-то резко силы кончились.
Даже в душ не пошла, хотя очень сильно хотела. Тянуло прямо смыть с себя все. В первую очередь, запах той шикарной жизни, маленький кусочек которой я попробовала, и которая, кажется, липким слоем покрывает теперь каждый сантиметр моей кожи.
Думать о Джокере Дмитрии категорически не хотелось.
Это не то, чтоб боль причиняло… Нет. Просто душило. До того, что в глазах от недостатка кислорода темно становилось.
Такое странное ощущение, пугающее даже.
С Пашкой у меня ведь не так было.
Там просто разочарование, острое, как кромка разбитой бутылки. Понимание, что я — дура слепая, и обида на саму себя. И на свои несбывшиеся мечты. Потому что мечтала. Как и любая девушка.
Я же не совсем тварь беззаботная, чтоб спать с парнем и воспринимать это с легкостью?
Нет, меня мама и бабушка иначе воспитывали.
Потому я думала о том, что у нас с Пашкой все серьезно. Не скажу, что любила, но определенно что-то испытывала.
Как это смешно теперь вспоминать, особенно на контрасте с тем, что произошло у меня с Джокером!
Потому что тут я не планировала, не думала о нашем будущем, ни в коем случае не пыталась вообразить его, это будущее… Но испытывала. Эмоции. Какие-то.
Не пойму, какие, но, сто процентов, очень сильные.
