Официантка для Босса (СИ) - Зима Никки

По сторонам — пейзажи, от которых веет щемящей тоской. Покосившиеся избы, стаи бездомных собак, бредущих куда-то своим путём, и редкие бабушки у калиток, провожающие мой автомобиль взглядами, полными немого укора.

«Смотри, Машка, корыто! — словно доносится до меня. — Наверное, опять эти из города за яблоками приехали».

Я пытаюсь представить её здесь. Алину, с её острым языком и вечной готовностью к бою.

В этом царстве упадка и тишины, нарушаемой только кудахтаньем кур. Зачем? Что она здесь нашла?

И чем ближе я к цели, тем сильнее сжимается странное чувство в груди. Это не злость.

Сомнение. А вдруг я снова ошибаюсь? Вдруг заветный дом окажется пустым? Вдруг она посмотрит на меня и просто захлопнет калитку перед носом?

Машина, наконец, выныривает на относительно ровное место. И тут же у меня пробивается сначала одно колесо, затем второе.

Я глушу двигатель.

Внезапно наступившая тишина оглушает. Где-то лает собака. И я сижу в своей дорогой, испачканной в грязи машине, Алина должна быть где-то рядом.

Я делаю глубокий вдох, открываю дверь и выхожу. Ноги тут же погружаются сантиметров на двадцать в грязь.

Я пытаюсь выскочить из неё обратно, но мои шикарные ботинки «Баркер» поглощает это адское месиво.

Я остаюсь в одних носках.

Из-под машины торчит кусок металлического угольника. Он и порезал мне шины.

Я не доехал совсем чуть-чуть. Метрах в тридцати передо мной — покосившийся забор, а за ним — тот самый дом. Старый, но ухоженный, с кружевными занавесками и дымком из трубы.

И тут из-за угла появляется она.

Алина. В резиновых сапогах, заляпанных грязью, и в старом, невероятно большом свитере.

В руках она держит секатор, а на голове — яркий платок, завязанный как у той самой красной коммунарки.

Она что-то напевает себе под нос и… замирает, увидев меня.

Её глаза становятся круглыми, как блюдца. Буквально. Кажется, я слышу, как она стонет и выдаёт что-то типа «О, нет!»

Мы стоим и молча смотрим друг на друга через убогую деревянную калитку.

Я — в носках и своём дорогом костюме, который теперь безнадёжно испорчен дорожной грязью, с лицом, выражающим целую гамму чувств от надежды до полного отчаяния.

Она — в своём деревенском облачении, с секатором в руке, стоящая на своей земле.

Тишина. Только где-то кудахчут куры.

Она медленно опускает секатор. Её взгляд скользит по моей испачканной машине, по моему лицу, по моим ногам по колено в грязи, и лучезарной улыбке.

— Волков, ты остался без ботинок, — наконец произносит она, и в её голосе слышится смесь шока, недоверия и какой-то дикой иронии, — навсегда.

Я захлопываю дверцу машины. Звук кажется неестественно громким в деревенской тишине. Делаю шаг. Ещё один. Грязь чавкает в носках, намертво прилипая к коже.

Я оступаюсь, раскачиваюсь из стороны в сторону как канатоходец, но чудом сохраняю равновесие.

С достоинством преодолеваю двадцать метров.

Мы стоим, разделённые старой калиткой, которая видела лучшие дни.

Я — в своём грязном, некогда безупречном, костюме. Она — в своём свитере и сапогах, безвольно опущенным в грязь.

Секунда. Другая.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. В её глазах — не гнев. Не раздражение. А какая-то вселенская усталость, перемешанная с немым вопросом. Вопросом, на который у меня до сих пор нет достойного ответа.

Я открываю рот. Просто открываю. Ничего не выходит. Ни гневной тирады, ни выверенной речи, ни даже простого «здравствуй».

Воздух застыл между нами, густой и тяжёлый.

Она не двигается. Не прогоняет. Не приглашает. Она просто ждёт. А я… я просто стою.

И в этой немой сцене, под аккомпанемент кудахтанья кур, рушатся все мои планы, вся моя уверенность, весь мой выстроенный мир.

Остаёмся только мы. Двое по разные стороны старой калитки. И тишина, которая громче любого крика.

Хрен его знает, что сейчас нужно сказать? Каких слов она ждёт?

Глава 32 Ночь откровений ч1

Стою я на крыльце, смотрю на этого бедолагу в его многотысячедолларовом костюме, испачканном в деревенской грязи по самую душу. На его машину с двумя пробитыми колесами.

Думаю, что делать. Выбора у меня, по сути, ноль.

— Ладно, — вздыхаю я, открывая дверь пошире, — заходи. Но предупреждаю: условия спартанские. Ванная — во дворе, горячая вода — роскошь, а интернет ловит только на крыше сарая, и то если встать на одну ногу и поймать нужную волну.

Он переступает порог моего детства, и его взгляд сразу цепляется за кружевные салфетки на комоде, вышитые ещё прабабкой.

— Проходи. Можешь переночевать, если будешь вести себя прилично. Если нет…

— Буду.

— Правила простые, — объявляю я, стараясь сохранить суровость, хотя внутри уже поднимается смех, — не шуметь после девяти, не трогать бабушкины закрома с вареньем и не пытаться починить телевизор. Он не работает.

— Я поговорить приехал.

— Поговорить? Вот оно что… Пижаму одевать будешь? Без пижамы откровений не будет. Ну так что?

Никита молча кивает, осматриваясь с видом исследователя, впервые попавшего на Марс.

А я думаю: «Ну что, миллиардер, готов к ночи в аутентичных русских условиях? Сейчас узнаешь, что такое настоящий гламур по-деревенски».

Смотрю на него, на этот помятый, некогда безупречный костюм. Выглядит он сейчас как павлин после ливня. Жалко, конечно, но и смешно.

— Мне конечно, как-то неудобно.

Он явно чувствует себя не в своей тарелке.

— Погоди, — говорю и лезу в бабушкин сундук, — сейчас решим твой «кризис идентичности».

Достаю оттуда пижаму. Не какую-то там, а бабушкиного фирменного кроя — мешковатую, из байка в ярких жёлтых уточках.

Вещь, которая должна присутствовать в гардеробе любого уважающего себя деревенского мачо.

— Держи, — протягиваю ему этот шедевр сельской текстильной промышленности, — не ношенная, не латанная, не шитая, не одеванная.

Он таращится на пижаму с причудливым рисунком.

— Она мне мала будет, мне кажется.

— Кажется, как говориться, перекрестись. Она эту пижаму деду шила. А дед здоровый был, не то что…

Я запнулась, Волков и так смотрит на меня из под лобья.

— Короче не переживай, она тебе в пору будет. Считай что это ваш мужицкий деревенский корпоративный дресс-код. Без него здесь никак.

— Ладно, — Волков кивает.

— Ванная системы «бак-душ», кстати, на улице. Если замок заест — не паникуй, просто поднажми плечом. Проверено поколениями. Переодеться и помыться можно там. Тащи костюм попробую его отстирать.

Он берёт пижаму, держит её перед собой, как инопланетный артефакт. Лицо у него выражает всю гамму чувств — от лёгкого шока до полной капитуляции.

— Уточки просто чудесны… — это всё, что он может вымолвить.

— Ага, — киваю я, — не то слово! Они волшебные, делают сны позитивными. Считай, что это не просто одежда, это психоаналитический инструмент.

Он плетётся к двери, неся в руках пижаму как торбу.

Говорят же, смирение гордыни начинается с гардероба.

Возвращается, и я едва сдерживаю смех. Вид, конечно, эпичный. Миллиардер в дедовой пижаме — зрелище, которое нужно видеть.

Говорят же, смирение гордыни начинается с гардероба.

Он гладит себя обими руками по ребрам и рассматривает рисунок на прессе.

— А пижама ничего — удобная.

— Да, это точно. Жаль дед не успел поносить. Умер.

Волков ведет бровью, но молчит, смотрит на меня внимательно.

— Садись, — говорю я, подходя к бушкиному самовару, — сейчас будем лечить нервы. Деревенская ароматерапия.

Разжигаю шишки. Самовар начинает потихоньку потягивать, наполняя кухню уютным урчанием закипающей воды, которое не заменит никакой электрический чайник.

Достаю из полотняного мешочка деревенский фирменный сбор — мята, клюква со смородиновым листом, собранный соседкой и подаренный мне в первый же вечер.

— Что это?

— Это, — объявляю я, засыпая заварку в заварочный чайник, — сыворотка правды. Натюр-продукт. Все по-честному. В отличие от твоего кофе в небоскрёбах, где даже стаканчик пахнет поддельными обещаниями.