Официантка для Босса (СИ) - Зима Никки

Наливаю ему первую кружку. Золотистый напиток дымится, разнося по кухне аромат лета.

— Пей. Первая чашка — чтобы отогреться. Вторая... — я прищуриваюсь, — чтобы язык развязался. У нас тут, понимаешь, традиция: за самоваром врать нельзя. Бабушка с того света сразу видит.

Он осторожно пригубливает. Лицо его выражает лёгкое удивление.

— Да, не элитный чай, — киваю я, — зато настоящий.

— Блин, это очень вкусно! Варенья бы!

Он делает ещё один глоток, и я вижу, как плечи его понемногу расслабляются.

Самовар ноет, поет свою неторопливую деревенскую песню, а аромат мяты и лесных трав висит в воздухе, словно живой дух уюта и приятного вечера.

— Признавайся, — говорю я, подливая ему ещё чаю, — чувствуешь, как заскорузлая городская душа потихоньку оттаивает? Это смородиновый лист действует. Он, кстати, не только простуду лечит, но и чванство с высокомерием выводит. Проверено. Чувствуешь?

Он смотрит на свою кружку, потом на меня. В его глазах уже не шок, а какое-то новое, непривычное выражение.

— У вас тут... — он начинает и замолкает, будто подбирая слова, к которым не привык,

— Что тут у нас? — наклоняю голову.

— У вас тут. Всё как-то по-настоящему.

— Неужели?

— Да! Я не думал, что мне в старом деревенском доме может быть так уютно…

Глава 33 Ночь откровений ч2

— Даже без виски и коньяка.

— Ага, всё верно, — усмехаюсь я, — самовар, чтобы душа прямая была. Травы, чтобы сердце мягче. И полное отсутствие коньяка, чтобы речи были трезвые. Говори, Волков, что привело тебя в мою глушь, кроме желания получить наследство? Есть ли в жизни что-то настоящее у тебя кроме денег?

Понимаю, что его фраза про «настоящее» будто спичкой чиркнула о сухую солому внутри меня. Всё, что копилось неделями, вырывается наружу.

— Да у меня всё настоящее, что ты сразу нападать-то, Алин.

— А я думаю, что не всё.

— Как так-то? Объясни, я не понимаю, о чём ты.

— У тебя мало настоящего, Волков. Хочешь знать, что у вас, у мажоров, по-настоящему?

Мой голос звенит, как молот кузнеца на наковальне.

— Ну…

— Лицемерие! А ещё завышенное чувство собственной важности. Вы в них купаетесь с детства.

Он опускает глаза, пытаясь осмыслить услышанное.

— Ты думаешь, я не видела, как ты высокомерно вначале посмотрел на самовар? На этот дом? Я каждый твой взгляд видела! Снисходительный такой, свысока! А сейчас говоришь, что «уютно»?

Я тычу пальцем в его пижаму с уточками.

— Ты в ней смешной. А знаешь, почему терпишь? Потому что я сейчас — твой последний шанс. А обычно ты с такими, как я, на языке денег разговариваешь, думаешь, что всех можно купить! А со мной у тебя не выгорело!

Мне не хватает воздуха. Самовар шипит, словно подливая масла в огонь.

— Вы все в своих стеклянных башнях играете в какую-то игру! Люди для вас — пешки! Чувства — разменная монета! Вы надеваете маски успешных, добрых, воспитанных, а внутри… пустота! Одно желание делать себе любимому хорошо. Мне, мне, мне, мне. Волков, посмотри, на кого ты похож?

Я останавливаюсь, чтобы перевести дух. Грудь вздымается.

— И самое мерзкое… что все вокруг вас вам поддакивают и подлизывают. Вы заставляете всех вокруг играть по своим правилам! Притворяться, лгать, улыбаться по вашему требованию! Волков, знай, это всё не по мне. Мне противно было каждый день вставать и надевать маску счастливой невесты, которую все считают охотницей за деньгами!

Я смотрю на него, и вдруг вся злость сменяется горькой усталостью.

— А знаешь, что здесь по-настоящему? Возможность не врать. Вот сидишь ты в дурацкой пижаме, а я в старом халате. И могу позволить себе говорить тебе правду. Ты выглядишь в ней как кретин!

Сижу, дышу на эмоциях, как загнанная лошадь. Волков же растерянно смотрит себе на грудь, гладит уточек:

— Да? А мне нравится…

Он поднимает голову и, гад, сволочь, скотина, очень обаятельно и устало улыбается. Смотрит на меня, в его глазах — ни злости, ни обиды. Одна усталость. И в этой тишине, пахнущей травами и старым деревом, моя злость вдруг сдувается, как проткнутый спицей воздушный шарик.

— А знаешь… — он миролюбиво обращается ко мне, — вон там щебечет птица. Слышишь? Это бесплатный концерт. Я давно о таком мечтал. В ресторанах, где за один вечер счёт на полмиллиона выставляют, такого нет. Музыка там громкая, а поговорить нельзя. Вот как сейчас мы с тобой.

Поворачивается к окну, облокачиваясь о подоконник, делая ещё один глоток.

— Можно добавки?

И, не дожидаясь ответа, продолжает:

— А вон звёзды… Господи, когда я в последний раз в Москве звёзды видел? Только свет от неоновых вывесок. А здесь — вот они, все до одной, как будто кто-то горсть бриллиантовой крошки по чёрному бархату рассыпал.

— Наслаждайся! Бесплатно, кстати.

— Я в плену у твоей деревни. Нет, серьёзно.

Голос его звучит искренне. Я смотрю на него, на этого «пленного» миллиардера в уточках, и не могу сдержать улыбки.

— И запах… Пахнет ночной фиалкой и мокрой после дождя землёй. Самыми дорогими духами не повторить. Потому что это — правда. А мы в своих стерильных особняках и пентхаусах даже дышать по-настоящему разучились. Кондиционеры, очистители… Воздух, как из аптеки, мёртвый.

Подхожу к столу, беру свою кружку.

— Вот это… этот бабушкин дом, этот чай, который пахнет летом, птицы, звёзды, этот до смерти заезженный патефон бабушки — это и есть моё богатство. И, заметь, ни отнять, ни купить за твои миллионы нельзя. Оно просто есть. А ты там, в своём стеклянном небоскрёбе, холодный, одинокий, надутый собственным превосходством, как этот самовар до того, как я его растопила.

Я делаю глоток, смотрю на него поверх края кружки.

— Ну что, Волков? Что молчишь? Я рада, что ты это видишь и чувствуешь. Когда тебе ещё такое выпадет с твоими корпорациями, финансами, наследствами?

Он молчит так долго, что я уже думаю — промахнулась, перегнула. Но он поднимает на меня взгляд, и в его глазах нет ни насмешки, ни защиты. Одна только...

— Завидую тебе, — тихо говорит он, и от этого простого признания у меня перехватывает дыхание.

Он отставляет кружку, и его пальцы медленно скользят по шершавой поверхности стола, будто он читает невидимые письмена.

— Эти самовары, звёзды, даже эта дурацкая пижама... Всё это имеет душу. А я... — он горько усмехается, — я сейчас понял, что здесь всё разговаривает с моей душой. Здесь всё живое. А деньги... Они просто молчат, Алина. Как и всё в моей жизни. Выходит, они мёртвые?

Он смотрит на меня, и впервые я вижу в нём не Волкова-миллиардера, а просто человека. Сбитого с толку и уставшего нести тяжесть своего статуса.

— Ты права. Я смотрю свысока. Потому что меня с детства учили: либо ты на вершине и все тебе завидуют, либо ты никто. А твой мир... он не про это. И да, — его голос срывается, — я завидую каждой твоей возможности дышать полной грудью, не оглядываясь на рейтинги, СМИ и подобную чушь и блажь

Глава 34 Ночь откровений ч3

Слушаю его признание, и сердце у меня странно сжимается. То ли от жалости, то ли от понимания.

Жалеть миллиардера — звучит как шутка, но сейчас он выглядит более потерянным, чем Малышка, которую увели «хозяева».

Вдруг, глядя на портрет деда с бабушкой, он спрашивает:

— А у тебя здесь есть детские фотки?

— А что?

— Просто хотел бы посмотреть, какая ты была в детстве.

— Ладно, — говорю я, вставая, — раз уж ты такой любознательный, покажу я тебе своё детство. Не пугайся только.

Направляюсь по скрипучему полу к старому комоду. Вид тут у мебели особенный — безвозвратно ушедшего времени.

— Вот, — снимаю с полки потрёпанный альбом.

Открываю первую страницу и показываю пожелтевшую фотографию.

На ней — я, лет семи, в школьном фартуке, с гордой осанкой и с портфелем в руках.

А рядом — бабушка, моя Анна Петровна, с руками, исчерченными жизнью и деревенской работой.