Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

— Я просто рад был её видеть, — говорит он, но уверенности в голосе уже меньше. — У неё… счастливая жизнь. Красивый дом, влиятельный муж. Чего ещё желать?

«Чего ещё желать» — ключевая фраза. В ней звучит то ли зависть, то ли намёк. Я откидываюсь на спинку кресла. Люди со стороны видят одну, а по факту все по-другому.

— Действительно. Чего ещё? — мой вопрос висит в воздухе. Я даю ему понять, что именно этот вопрос сейчас и разбирается. И от его ответа зависит, увидит ли он дальше эти стены или что-то похуже.

Он нервно проводит рукой по волосам. Трутень почуял, что приблизился слишком близко к улью, и теперь охрана готова его раздавить. Он держится, но трещины в его спокойствии уже видны. А мне этого пока достаточно, чтобы знать, что давление работает. И чтобы он понял главное: этот конкретный «цветок» уже давно находится в частной, хорошо охраняемой оранжерее. И доступ к нему теперь только через меня. И цена этого доступа может быть очень, очень высокой.

— Вам повезло, — подлизывается Умар, заискивающе улыбаясь. — Амина чудесная девушка. Я рад, что у нее все хорошо сложилось, хотя казалось, что с таким братом и отчимом...

Он обрывает себя на полуслове, будто проглотил язык. Лицо его покрывается мелкими каплями пота. Идеально. Чутьё меня не подвело. Он знает. Не всё, но достаточно. Достаточно, чтобы понимать, что брак — не сказка. Достаточно, чтобы бояться за неё. Или для неё.

Я делаю вид, что не замечаю его паники. Смотрю в папку, будто сверяюсь с несуществующими фактами. Молчание давит на него, как пресс.

Логика проста, как гвоздь. Слова Умара расходятся с «легендой» Амины. Значит, он в курсе подноготной. Если он в курсе — он не случайный друг. Если он не случайный — значит, кто-то его прислал. Кто? Ответ лежит на поверхности, как грязь после дождя. Ратмир. Вечно ноющий, вечно голодный, вечно пытающийся тянуть из сестры соки сводный братец. Он уже получил по зубам сегодня утром по молчаливому моему приказу. С ним постоянно придется проводить «профилактическую беседу», иначе будет забывать свое место.

Умар не просто пешка. Он — соучастник. Ключевое звено в той самой истории, в которой переплелись две жизни: моя и Амины. Именно он, как выяснилось из недавних... допросов... того самого сводного ублюдка, дал наводку, где достать тот самый порошок, который мне подсыпали в стакан в клубе по приказу Ратмира. Косвенное участие? По закону — да. По моему внутреннему кодексу — прямая вина. Он предоставил оружие.

Я поднимаю на него взгляд. Он отводит глаза.

— Да, с братом и отчимом... сложно, — произношу я, копируя его оборванную фразу. — Но, знаете, странно. Иногда кажется, что эти «сложности» сами находят Амину. Как будто кто-то специально подкидывает ей таких... друзей. Или напоминает о старых. — Я делаю паузу, давая словам впитаться.

— Вы давно общались с Ратмиром Берсовым?

Он вздрагивает, как от удара током. Попадание. Бинго. Всё встаёт на свои места.

— Я... мы не общаемся, — бормочет он.

— Странно, — говорю я мягко, закрывая папку. Этот жест окончателен. Игра окончена. — Потому что у меня сложилось устойчивое впечатление, что ваше внезапное появление в городе и ваша «случайная» встреча с моей женой — это его идея. Он же подсказал вам кафе? Посоветовал, как «случайно» наткнуться? Напомнил, какие яблоки вы воровали в десять лет, чтобы разговорить её?

Умар молчит. Его лицо — маска ужаса. Он понимает, что его раскусили. И что человек, сидящий напротив, знает не только про сегодня, но и про тот день.

— Я не хотел... — начинает он.

— Никто не хочет, — перебиваю я холодно. — Но последствия наступают вне зависимости от ваших хотелок. Вы приехали играть в старых друзей. Вы прикоснулись к тому, что принадлежит мне. И вы имели неосторожность сделать это по наводке человека, которому уже давно пора понять своё место. Вы — последнее предупреждение. Ему. И всем, кто думает, что через Амину можно до меня достучаться.

Я встаю. Он замирает, глядя на меня снизу вверх.

— Строгость закона, Умар Джангирович, — говорю я, подходя к двери, — вещь неумолимая. Особенно когда речь идёт о соучастии. Даже косвенном. Особенно когда это соучастие касается моей семьи.

Я открываю дверь. В проёме стоит сотрудник.

— Дело передать в суд. По всем пунктам. Никаких поблажек.

— Слушаюсь.

Я выхожу, не оглядываясь. Холодное удовлетворение разливается внутри. Я наказал пешку. Послал чёткий сигнал кукловоду. Надеюсь, что Ратмир его услышит, даже не смотря на то, что сейчас подвывает где-то от боли и страха. Я защитил периметр. Амина в центре этого урагана, но она даже не почувствует порывов ветра. Она не узнает об Умаре. Не узнает об избиении брата. Не узнает, какая вокруг нее идёт война. Для неё мир останется прежним: тихой, тоскливой клеткой. А я буду тем, кто контролирует, кто и на каком расстоянии может приближаться к прутьям этой клетки. И это к лучшему. Её неведение — её безопасность. А моя абсолютная власть над всем, что её касается, — моё спокойствие.

Однако существуют формальности. Как бы мне не хотелось, Амину следует допросить как свидетельницу. Нахожу жену в холле на первом этаже, хотя почему-то думал, что она давно уехала. Замираю в стороне, наблюдаю.

Она сидит на жёстком диванчике с прямой, почти деревянной спиной. Не моргает. Её взгляд не рассеянный, а сфокусированный. Она следит за каждым, кто выходит из-за угла, из-за той двери с табличкой «Вход посторонним запрещён». Мышка. Наивная, глупая мышка, которая решила охранять нору от котов, не понимая, что те самые коты уже давно разобрались, кто из них хищник, а кто — добыча. А она сидит здесь, переживает. За того придурка Умара? Неважно. Суть одна: она в центре игры, правил которой не знает, и пытается своими крошечными силами что-то изменить. Это одновременно раздражает и… трогает. Глупым, детским образом.

Подхожу. Она вздрагивает, заметив меня, и мгновенно вскакивает, будто пойманная на месте преступления.

— Пойдём, — говорю я, ничего ей не объясняя. Просто разворачиваюсь и иду к тому самому коридору.

Она следует за мной. Слышу её торопливые, мелкие шаги. Не спрашивает, куда. Не спрашивает, зачем. Не спрашивает об Умаре. Молчание с её стороны — новая, странная тактика. Или просто шок. В лифте она стоит, прижавшись в угол, дыша мелко и часто. Не смотрит на меня. Смотрит на цифры, меняющиеся над дверью.

Привожу её в небольшой, нейтральный кабинет для допросов — не тот, где был Умар. Здесь свет ярче, столы меньше, но атмосфера всё та же: стерильный, безличный контроль. Она замирает на пороге, будто переступить через него, значит пересечь какую-то невидимую черту. Я указываю ей на стул.

— Садись.

Она садится. Спина снова выпрямляется, руки складываются на коленях. Но я вижу, как её пальцы вцепляются в ткань платья, костяшки белеют. Она тушуется. Эта обстановка, эти голые стены, этот запах остывшего кофе и пыли на крышке ноутбука — всё это для неё инородно и враждебно. Она никогда не была в подобном месте. И это хорошо. Ее прошлое, несмотря на отчима и брата, было достаточно чистым, чтобы не сталкиваться с системой так близко.

Я сажусь напротив, включаю ноутбук. Звук запускающейся системы громко щёлкает в тишине. Она вздрагивает.

— Твои показания как свидетельницы, — говорю я, не глядя на неё, уставившись в экран. — Время, место встречи. Содержание разговора. Всё, что помнишь.

Начинаю задавать вопросы. Формальные, сухие. Во сколько зашли в кафе. Что заказали. О чём говорили сначала. Она отвечает тихо, запинаясь, путаясь в мелочах. Голос дрожит. Она боится. Но не меня. Она боится ситуации. Боится сказать что-то не так и навредить. Навредить Умару.

Я печатаю её ответы. Звук клавиш отрывистый, металлический. Каждый щелчок заставляет её слегка моргнуть. Она смотрит на мои руки. На моё лицо. Ищет в нём хоть какую-то подсказку, намёк, эмоцию. Но моё лицо — каменная маска. Я наблюдаю за ней краем глаза. Вижу, как её страх постепенно сменяется растерянностью, а затем — немым вопросом, который висит в воздухе между нами. «Что с ним? Что будет? Зачем всё это?»