Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Но она не спрашивает. Она лишь сжимает губы и продолжает отвечать на мои бесполезные вопросы о сорте чая и яблоках из детства. Она всё ещё думает, что это протокол. Что это закон.

А я смотрю на неё и окончательно понимаю: мышь не имеет ни малейшего понятия, чем промышляют коты за её спиной. Она не видит связи между Умаром, Ратмиром, тем фото и своим положением здесь. Она видит только то, что друг в беде, а муж, превратившийся в бездушного клерка, почему-то не спасает, а лишь фиксирует её беспомощность.

И в этом её главная слабость. И моя — сила. Потому что пока она гадает о судьбе одного трутня, я уже прихлопнул и его, и того, кто его прислал. А она даже не почувствовала, как над её головой свелась партия, в которой она была всего лишь разменной фигурой. И так будет всегда. Потому что я не позволю ни одной мышке понять логику котов.

— Свободна, — отрезаю я, закрывая ноутбук. Звук щелчка в тишине кабинета звучит как выстрел.

Она не шевелится. Только глаза, огромные и тёмные. Хлопает ресницами, будто пытается осмыслить эти два слова.

— Езжай домой, — повторяю, вставая. Пора заканчивать этот цирк.

— А Умар? Ты же его отпустишь?

В голосе столько наглой, детской веры в моё милосердие, что кожу сводит. Как будто я какой-то добрый дядя, а не человек, который только что оформил на её «друга» путевку в СИЗО.

— С твоим другом будем разбираться, — отвечаю я, и фраза ложится между нами ледяной плитой, отсекая все дальнейшие вопросы. Мы итак далеки друг от друга, события последних недель отдаляют еще дальше.

Но она не уходит. Сидит, уставившись в стол, и её молчаливое упрямство раздражает сильнее любых слов. Нужно сломать этот ступор. Дать ей что-то пережевать вместо мыслей об Умаре.

— Я договорился о курсах, — говорю я, делая вид, что собираю бумаги в папку, не глядя на неё. — По составлению психологического портрета преступника. На базе центрального отдела. Завтра начало.

Наступает тишина. Потом резкий, почти неслышный вдох. Я поднимаю взгляд. Всё её лицо преобразилось. Глаза, ещё секунду назад полные страха и тоски, теперь горят. В них вспыхнул тот самый огонь, которого я раньше не видел. Ни на свадьбе, ни в постели, ни в библиотеке. Чистый, неотфильтрованный азарт. Она даже не пытается его скрыть.

И тут происходит нечто нелепое. Она сжимает кулаки и дергает ими перед собой, коротко, по-детски неловко, будто только что забила победный гол. Этот жалкий, искренний жест настолько нелеп и так контрастирует с казённой обстановкой кабинета, что я не могу сдержаться. Уголок моих губ сам собой дёргается в короткой, скупой усмешке.

Забавно. Почему-то это нравится. Видеть её не сломленной и не покорной, а... живой. Ожившей от одной возможности, которую я ей бросил, как кость. В этом есть какая-то прелесть. Своеобразное, почти что собственническое удовлетворение. Я могу не только ломать. Я могу и давать. И контролировать то, что рождает в ней эту искру.

— Так что собирайся, — говорю я, и мой голос звучит чуть менее официально. — Завтра приедешь в центральный отдел. Не опаздывай.

Она кивает, быстро, снова и снова, и на её губах дрожит начало улыбки, которую она пытается сдержать. Потом вскакивает и почти выбегает из кабинета, забыв даже попрощаться.

Я остаюсь один. Усмешка сходит с лица. Пора возвращаться к делу. К Умару. К Ратмиру. К бесконечной работе по очистке территории вокруг той самой, хрупкой, глупой и почему-то важной точки, которая только что сияла от одной мысли об уроках по криминалистике.

24 глава

Тишина в столовой густая, звонкая, нарушаемая только стуком серебряных приборов о фарфор. Я механически кромсаю безвкусное филе, чувствую на себе тяжелые, оценивающие взгляды. Дед Элиан, сидящий во главе стола, излучает недовольство, как печь жар.

— Так, — его голос, грубый и не терпящий возражений, нарушает эту некомфортную тишину. — Прошел месяц. Пора определяться. Амина будет заниматься благотворительным фондом семьи? Или, может, у нее есть другие… склонности?

Он не договаривает, но слово «склонности» звучит как обвинение в праздности. Я замираю, чувствую, как кровь отливает от лица. Мой мир сужается до узорной тарелки. Я жду, что Эрен, сидящий рядом, отмахнется, как обычно. Скажет что-то небрежное, подтвердив мой статус дорогой интерьерной вещи.

Эрен откладывает вилку. Звук тихий, но на него оборачиваются все.

— Амина будет учиться, — произносит он ровно, без вызова, но и без тени сомнения.

В воздухе повисает не тишина, а нечто большее — шок, втянутый всеми присутствующими единым резким вдохом. Дед Элиан медленно, как в замедленной съемке, приподнимает седые, кустистые брови. Его взгляд, направленный на внука, вопрошает: «Ты сошел с ума?»

— Учиться? — старик растягивает слово, напитывая его ледяной иронией. — Чему, позволь спросить? Этикету она, кажется, обучена. Или кулинарии? Хотя повара у нас…

— Она будет проходить профессиональный курс психологии, — Эрен перебивает его, и в этом неслыханная дерзость. Его голос остается спокойным, бархатным, но в нем появляются нотки стали. — Сроки поступления в университет мы, к сожалению, упустили. Но я нашел отличную альтернативу с гибким графиком при прокуратуре.

В моей груди что-то дрожит, а затем разрывается теплой, почти болезненной волной. Я поднимаю глаза и впервые за все время с момента нашего знакомства — действительно смотрю на Эрена. Не на своего тюремщика, не на виновника своего горя, а на этого высокого, уверенного в себе мужчину, который только что бросил вызов целому миру ради… ради моей детской мечты, оброненной мной как-то вполголоса. Восхищение смешивается с благодарностью и чем-то третьим, острым и неузнаваемым, будто я оттаиваю после долгой зимы, и первые капли талой воды обжигают кожу.

— Я не намерен держать свою жену в четырёх стенах, — Эрен поворачивает голову и улыбается. Но это не та светская, холодная улыбка для гостей. В уголках его глаз собираются лучики морщинок, а взгляд, скользнувший по моему лицу, становится на мгновение… теплым? Искренним? — Она чуткая, внимательная, с острым умом. И это нужно развивать.

Неожиданно его рука — крупная, теплая — накрывает мою левую, сжатую в холодный кулак на коленях. Он сжимает мои пальцы, не сильно, но достаточно, чтобы это был не просто жест для чужих глаз. Это якорь. Контакт. По моей спине пробегают не мурашки страха, а целая электрическая волна, от которой перехватывает дыхание. Я инстинктивно отвожу взгляд, чувствую, как жар заливает мои щеки, шею, уши. Моя собственная скромная улыбка не просто игра. В ней паника. О чем он думает? Что это за игра?

— А как же ребенок? — гремит вопрос деда, прямой, как удар кулаком по столу.

Слово «ребенок» обжигает меня, как раскаленное железо. В глазах темнеет, в ушах звенит. Я чувствую призрачную, но до боли знакомую тяжесть внизу живота — воспоминание тела о потере. Весь мой фокус сужается до руки Эрена, которая вдруг становится невыносимо горячей.

Эрен не отдергивает ладонь. Он лишь проводит большим пальцем по моим костяшкам — один раз, быстро, почти незаметно. Успокаивающе? Или просто стирая невидимую пыль?

— Всему свое время, дед, — его голос звучит окончательно, ставя точку, словно приговор, который обжалованью не подлежит. Только тогда он убирает руку. Кожа там, где была его ладонь, мгновенно ноет от холода.

«Всему свое время». Слова висят в пространстве между нами, когда завтрак, к счастью, подходит к концу. Я молча поднимаюсь за Эреном, когда он встает из-за стола. Мы идем рядом друг с другом, но спиной чувствую изучающие взгляды оставшихся позади.

Выходим из дома. Эрен не оглядываясь, направляется к своему джипу, ключи у него в руке, в другой портфель-сумка. Я следом за ним. Понимаю, что ему нужно сказать что-то, чего не должны слышать стены особняка или чьи-то посторонние уши. Он останавливается у машины, щурится от низкого солнца. Его профиль резок, как высечен из гранита.