Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

— Чем я могу помочь? — мой собственный голос звучит чуть хрипло от внезапно сжавшегося горла. Я тут же проникаюсь. Нет, не её проблемой — её вниманием. Она обратилась ко мне. Не к кому-то из своей бойкой стайки, а ко мне. Это шанс. Щель в той невидимой стене, что отделяет меня от мира людей, которые ничего не боятся. Я хочу помочь. Хочу, чтобы она видела во мне свою. Это желание горит в груди жарче всякого сочувствия.

— Мне до завтра нужны пятьдесят тысяч. С возвратом, само собой, — Мари улыбается. Улыбка у неё оживленная, чуть хищная, демонстрирующая безупречные зубы. Я в ответ тоже растягиваю губы, но чувствую, как моя улыбка получается натянутой, маской. Пятьдесят тысяч. Цифра пугает меня. Я сразу чувствую тяжесть на своих плечах.

Теоретически… Теоретически я могла бы помочь, то есть одолжить. Но это «могла бы» упирается в Эрена. Просить у него — значит встать на колени, объяснять, оправдываться, снова чувствовать себя обязанным, зависимым, ребёнком, выпрашивающим на конфету. Унизительно. У меня же есть своя карта. Но там чисто на «булавки», как он однажды сказал. На кофе и на неожиданные мелочи. Не на спасение репутации перед лидером курса. Однако…

В голове проносится короткая, яркая вспышка: её приглашение в их круг. Их смех. Их уверенность. И я в центре, не серая мышь, а своя. Цена — пятьдесят тысяч. Цена входного билета.

— Да, конечно, — говорю я, и голос звучит удивительно твёрдо, будто не мой.

Беру телефон. Пальцы чуть дрожат, когда я открываю банковское приложение. Я даже не задумываюсь о выборе карты — пальцы сами нажимают на ту, что с платиновым оформлением и адской процентной ставкой. Кредитную. До замужества кредитный лимит составлял всего сто тысяч, после того, как стала Канаевой, многие документы пришлось переоформить, мой лимит по умолчанию увеличили до баснословной суммы, от которой кружилась голова и дрожали от страха пальцы над экраном. Как сейчас. Мне не было нужды влазить в кредитку. Но сейчас…

— Диктуй номер, — говорю я, и внутри всё сжимается в холодный комок.

Мари выдает цифры чётко, без запинки. Я ввожу их. Сумма: 50 000. Подтверждение по смс. Код приходит, цифры пляшут перед глазами. Я ввожу его. На экране всплывает зелёная галочка и предупреждение о списании комиссии. Сердце на секунду замирает, а потом начинает биться с бешеной силой, отдаваясь в висках. Только что я совершила финансовое самоубийство. Но я сделала это.

— Отдам в конце недели, без вопросов, — Мари хлопает меня по плечу, её прикосновение кажется теперь знаком высшего доверия. Она встаёт, но не уходит сразу. — Кстати, что на выходных делаешь?

— Ничего, — выдыхаю я. И это чистая правда. Моя жизнь — это «ничего». До этого момента.

— У нас тусовка загородом будет, — она кивает в сторону своей компании. — Если хочешь — присоединяйся. Будет жарко.

Она уходит в сторону своей компании, которая все это время наблюдала за нами. Она словно бросила мне крючок — «присоединяйся». Я провожаю её взглядом, и внутри, сквозь леденящий ужас от только что совершённого, прорывается дикое, истерическое ликование. Я смогла! Я купила себе этот шанс. Не струсила. Я не отвернулась, не показала свою ничтожность и зависимость от мужа, о котором, правда, тут никто не знает.

Мысль о бешеной комиссии, о грабительских процентах, о том, как я буду объяснять это Эрену или скрывать от него факт перевода, отбрасываю куда подальше. «Подумаю позже», — шепчет мне какой-то внутренний голос, заглушая трезвый рассудок. Потом. А сейчас — я почти своя. Меня позвали. И этот факт греет сильнее, чем холод страха от пугающего долга на кредитном счету. Я подняла ставку в игре под названием «новая жизнь». И пока что чувствую себя победительницей.

После курсов половина группы отправляется гулять в ближайший парк. Я не отрываюсь от коллективного решения, держусь на расстоянии шага, достаточно, чтобы быть в общем потоке, но не в его сердцевине. Мы вливаемся в шумное кафе, занимаем длинный стол. Поднимается гул голосов, звон бокалов, смех. Каждый выкладывает по кусочку своей жизни, как карты на стол: учеба, работа, неудавшиеся отношения, амбиции. Я в основном молчу, лишь изредка киваю или улыбаюсь в нужных местах. Моя история не для этого стола. Не для этих людей. До сих пор никто не знает, кем я прихожусь семье Канаевых, хотя эту фамилию кто-то из парней пару раз обронил с почтительным придыханием.

— Я вот как получу корочку, рвану устроюсь в прокуратуру, — объявляет Мари, отхлебнув из бокала сок. Её глаза блестят азартом. — И буду пробиваться к самому неоднозначному прокурору. К самому жесткому, чтобы учиться по-настоящему.

В воздухе повисает пауза, наполненная любопытством. Я чувствую, как что-то холодное и тяжелое опускается мне в желудок. Интуиция бьет тревогу безошибочным колоколом.

— К кому? — спрашивает один из парней. Мари ухмыляется, наслаждаясь вниманием.

— К Канаеву. Эрену Канаеву.

Его фамилия звучит тихо, но оглушает. Я непроизвольно поджимаю губы, чувствуя, как они становятся тонкими и бескровными. Внутри, под самыми ребрами, неприятно и остро кольнуло, будто всадили иглу. Мне не хочется этого слышать. Не хочется, чтобы его имя, этот пароль от моей личной тюрьмы, звучал здесь, среди их легких жизней и простых амбиций. Поднимается дикий, импульсивный порыв — вскочить и закричать. Развеять этот глянцевый миф. Рассказать про брак-сделку, про больничную палату, про ледяное молчание в общем доме. Разоблачить. Но я лишь сильнее вжимаюсь в спинку стула, чувствуя, как ладони становятся влажными.

— О, это да, — присвистывает кто-то. — Это легенда. Говорят, с ним работать, как в армии спецназа, но научишься всему.

— И ублюдок он еще тот, — вставляет другой, но в его голосе нет осуждения, а есть почти восхищение. — Никакого снисхождения. Буква закона и всё. Сочувствие у него, кажется, при рождении вырезали.

Мари уже листает телефон.

— Смотрите, нашла одно из его старых выступлений. Классика.

Она ставит телефон на стол, повышая громкость. Все наклоняются. Я тоже не могу оторвать взгляд. На экране он. Мой муж. Не тот, который иногда молча сидит в кабинете или неуклюже пытается обнять. Другой. В синей форменной одежде прокурора, сидящей на нем с безупречной, почти пугающей строгостью. Его лицо — маска абсолютного хладнокровия. Он говорит без запинки, не смотрит в папку. Голос не гремит, не требует. Он прошивает насквозь как пулеметная очередь. Ровный, металлический, лишенный всяких эмоциональных модуляций. Он выстраивает аргументы, как солдат в строю, — четко, без суеты. Каждое слово — следующий шаг в логической цепи, которая неумолимо сжимается вокруг подсудимого. Адвокат пытается вставить реплику, перебить — Эрен даже не смотрит в его сторону. Он просто продолжает свою мысль, и от этого спокойного, неоспоримого потока фактов и статей чужой голос кажется жалким и ненужным.

И я смотрю. И против своей воли чувствую, как во мне просыпается восхищение. Чистое, профессиональное, животное. Он чертовски хорош. Он — сила системы, воплощенная в человеке. Он — та самая непреклонная буква закона, о которой они говорят. Зал на записи шумит, подсудимый вскакивает, что-то кричит, его лицо искажено ненавистью и отчаянием. А Эрен… Он лишь на секунду переводит на него взгляд. Взгляд пустой. Не злой, не жестокий. Пустой. Как будто он видит не человека, а неисправный механизм, который нужно изъять из оборота. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Ни тени сомнения, ни проблеска чего-то человеческого.

И вот тогда я понимаю. Понимаю, почему за его спиной говорят «ублюдок» с таким странным уважением. Он не сочувствует. Он не ищет смягчающих обстоятельств. Он не «срезает срок без необходимости». Он видит нарушение и приводит в действие механизм наказания с холодной точностью автомата. Максимально строго. По букве. Всегда. Для него нет «человеческой истории», есть только состав преступления.

Меня охватывает странная, двойная дрожь. От этого леденящего душу совершенства и от осознания, что я связана с этим человеком. Люди, сидящие за столом, восхищаются человеком, которым с профессиональной точки зрения невозможно не восхищаться. А я живу в его тени, зная, что у этого человека бывают трещины — усталые вздохи в полутьме кабинета, неуклюжие попытки утешения, от которых становится еще больнее. Их восхищение делает меня одинокой. Их «ублюдок» — мой муж, с которым я делю молчание и общую, невысказанную потерю. И этот разрыв между публичной славой и частным адом впервые наполняет меня не просто обидой, а чем-то вроде тяжелой, горькой жалости — к нему, к себе, ко всей этой нелепой, страшной игре, в которую мы играем.