Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Подъезжая к дому, я получаю сообщение. Одно. От банка. Открываю его, и внутри всё мгновенно замирает, покрывается коркой льда, словно внезапный мороз пробирается по венам. «Кредитная задолженность погашена».

Это не добрый жест. Это — предъявление. Кто-то погасил. И этот «кто-то» теперь имеет полное право спросить. Не просто спросить — вывернуть наизнанку. Добиться, чтобы я сама выложила каждую мелочь: кому, зачем, почему именно так, о чём я думала. Он вытянет из памяти даже то, что я уже сама стараюсь забыть.

Я сглатываю комок, который встал в горле, и смотрю на часы. До его обычного возвращения — два часа. Это моё время. Время, чтобы выстроить неприступную крепость из аргументов, придумать такое оправдание, против которого будет трудно поспорить. Я понимаю, что его тяжёлая артиллерия сметёт мои баррикады, но я не намерена сдаваться без боя. Хотя бы для самоуважения.

Меня в холле встречает Жасмин. Её лицо — непроницаемая маска, но в глазах я читаю молчаливый сигнал: Он дома. Первый импульс — улизнуть. В спальню, в библиотеку, куда угодно, чтобы отсрочить неминуемое, чтобы ещё раз отрепетировать свою защитную речь. Но я даю себе внутреннюю пощёчину. Нет. Убегать — значит признавать вину, которую я за собой не признаю. Я не сделала ничего ужасного. Я просто… ошибалась в методах.

Прямиком направляюсь в кабинет. Каждый шаг по длинному коридору — это шаг на эшафот, но и шаг к самоутверждению. Я набираюсь храбрости, как воздух в лёгкие перед прыжком в ледяную воду. Стучу три раза — отрывисто, чётко. Слышу негромкое «Войдите» и открываю дверь.

Он за столом. Но не в привычном образе собранного и одетого с иголочки с застегнутыми всеми пуговицами. Пиджак и галстук небрежно брошены на диван. Несколько верхних пуговиц рубашки расстегнуты, обнажая ключицы, рукава закатаны до локтей, открывая сильные руки. За ноутбуком и папками он выглядит не прокурором, а уставшим стратегом после долгого дня. При моём появлении он откладывает папку в сторону и откидывается в кресле. Его взгляд, лишённый привычной оценки, просто фиксирует моё приближение. И от этого спокойствия мне становится ещё страшнее.

Я не даю ему заговорить. Моя речь вырывается наружу, отточенная и резкая, как удар кинжала.

— Меня попросили одолжить деньги до конца недели. Я не увидела веских причин для отказа. Да, я использовала кредитную карту, это было необдуманно. Но долг вернут.

Я стою, стиснув руки перед собой, стараясь держать спину прямо. Смотрю ему в глаза, пытаясь разглядеть в них гнев, подозрение, ледяное презрение — всё, к чему я готовилась. Но вижу лишь усталую внимательность. Неловкая, звенящая пауза растягивается. Он молчит. И это молчание давит сильнее любых слов.

Наконец, он слегка усмехается. Коротко, беззвучно. Уголок его рта подрагивает не в насмешке, а скорее в удивлении.

— Я не спрашивал, — говорит он тихо, и его голос звучит не как обвинение, а как признание факта. — Но ценю, что ты посчитала нужным объясниться. На будущее, Амина, если потребуется крупная сумма, просто позвони. Спроси, есть ли возможность распорядиться средствами. Кредиты — это болото. Один шаг — и ты уже по шею в трясине, из которой будешь выбираться годами.

Он говорит это ровно, почти отечески, как даёт инструкцию. Никакого допроса. Никаких унижений. Он просто… закрывает тему. И в этом нет ни прощения, ни одобрения. Есть холодная, практическая логика, которая обесценивает всю мою панику, все мои приготовления. Я чувствую себя дурочкой, разыгравшей трагедию в пустом зале.

Я стою, не зная, что сказать. Все мои аргументы рассыпались в прах, так и не будучи использованными.

— Ладно, — произносит он, возвращаясь к ноутбуку, но тут же отрываясь от него, будто вспомнив что-то несущественное. — Кстати, на выходных меня не будет в городе. Деловая поездка. Уладишь свои дела с возвратом долга?

— Да, — выдыхаю я, и голос звучит хрипло. — Улажу.

— Хорошо.

Он снова погружается в документы, явно считая разговор исчерпанным.

Я выхожу из кабинета, тихо прикрывая дверь. И только оставшись одна в полумраке коридора, позволяю себе выдохнуть. Сначала это просто дрожь в коленях. Потом волна странного, почти истерического облегчения накрывает с головой. Его не будет. На выходных его не будет!

Внутри вспыхивает дикое, неконтролируемое ликование. Свобода. Пусть на два дня. Пусть он уедет по делам, о которых мне даже не скажут. Но эти дни — мои. Я смогу дышать, не оглядываясь на дверь. Смогу встретиться с Мари и её компанией, не придумывая оправданий. Смогу просто быть.

Я почти бегу в спальню, и на губах сама собой расплывается улыбка. Победа. Горькая, нелепая победа, стоявшая мне холодного пота и нервозности. Он не раскусил меня. Не стал допрашивать. И теперь он уезжает.

И в этом ликовании, таком ярком и таком одиноком, таится новая, едкая горечь. Потому что настоящим счастьем для меня стало не его понимание, а его отсутствие. Мы — чужие.

26 глава

Я просыпаюсь, когда в комнате еще царит утренний полумрак, тот зыбкий час, когда сон и явь еще борются друг с другом. Лежу неподвижно и прислушиваюсь. Каждый звук раскладываю на составляющие, оцениваю на уровень угрозы. Тихий шелест листвы за окном — безопасно. Ровное тиканье часов на стене — нейтрально. И... дыхание Эрена. Глубокое, размеренное, спокойное. Рядом с ним моё собственное дыхание кажется нервным и громким.

Я заставляю себя дышать ровно и глубоко, имитируя сон. Но всё моё тело — не тело, а сплошная натянутая струна, готовая лопнуть или звонко загудеть от малейшего прикосновения. Мне кажется, что если он сейчас, во сне или просто так, дотронется до меня рукой, я вздрогну, как от удара током. И этого вздрагивания будет достаточно. Достаточно, чтобы он всё понял. Без единого слова, без вопроса. Его взгляд, холодный и аналитический, прошьёт меня насквозь, вытащит наружу этот глупый, детский план, эту жажду вырваться из дома и из-под его контроля.

Это напряжение внутри — странная, двойственная штука. Оно сладкое, потому что это мой секрет, моя власть, мой крошечный бунт. И оно мучительное, потому что цена за него — всё. Если он раскусит меня сейчас, всё рухнет. Не будет никакой поездки. Не будет Мари, её смеха, её дерзкой компании. Не будет этого глотка чужой, шумной, может быть, даже пошлой жизни. Мой шанс — этот хрупкий, сияющий пузырь надежды — лопнет, не успев оторваться от земли. И я снова останусь здесь. В этой тишине. С ним. И мне будет невыносимо стыдно за саму попытку.

Слышу, как рядом шевелятся. Шуршит одеяло. Матрац мягко прогибается под его весом. Я прикрываю глаза, наблюдая через ресницы.

Он встает. Высокий, уверенный силуэт в сером свете зари. Неспешно, не глядя на меня, идёт в сторону ванной, ступая бесшумно, как хищник, которому не нужно выдавать своё присутствие. На ходу снимает рубашку, одним лёгким движением через голову.

И на секунду, прежде чем дверь в ванную закроется, я вижу его спину. Мускулистую, рельефную, кожу, натянутую над лопатками. Это не просто спина. Это — щит. Это — крепость. Это воплощение той силы, против которой я затеяла свой жалкий, тайный мятеж.

Я осторожно, с чудовищным усилием воли, делаю бесшумный вдох и сглатываю комок, внезапно вставший в горле. Время пошло. Осталось только дождаться, когда он уедет. И не выдать себя до этого ни единым движением, ни единым звуком.

Через некоторое время Эрен возвращается. Сквозь ресницы я ловлю каждый его шаг. На бедрах — полотенце, на смуглой коже груди и плеч — отдельные капли воды. Он движется легко, беззвучно, как большая кошка в пределах своей территории.

Он проходит мимо кровати. И тут происходит самое страшное. Его взгляд, скользящий по комнате, чтобы проверить, всё ли на месте, на мгновение падает на меня. Не на лицо — на контур под одеялом, на волосы, рассыпанные по подушке. Всего доля секунды. Но этого достаточно.

Я не вижу его глаз в этот миг. Но я чувствую его взгляд. Он тяжёлый, сканирующий, как луч холодного лазера. Моя кожа под тонкой пижамой мгновенно покрывается мелкими, противными мурашками. Сердце замирает, а потом срывается в бешеную, глухую дробь, которая, кажется, должна быть слышна по всей комнате. Мне хочется вжаться в матрац, исчезнуть.