Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Волосы собираю в небрежный, но продуманный пучок у затылка, оставляя несколько прядей у лица, чтобы смягчить образ, добавить лёгкости. Кладу в небольшой элегантный рюкзак самое необходимое: телефон, пауэрбанк, кошелёк. И прокручиваю в голове план отступления: Если станет невыносимо на базе, если почувствую опасность или просто тошнотворный стыд — вызываю такси и уезжаю. Главное — вернуться до полуночи, как Золушка. Хотя даже мысль о возвращении после одиннадцати заставляет сердце ёкать: за такое могут потребовать развёрнутый отчёт, а я не мастер импровизировать под пристальным взглядом.

К полудню я выхожу из дома. Каждый шаг по гравию отдаётся в висках. За мной наблюдают. Это не паранойя — это знание. Мне кажется, я чувствую на своей спине взгляды, сканирующие мой силуэт, оценивающие скорость шага, угол наклона головы. Они не просто смотрят — они анализируют. «Куда? Зачем? В каком настроении? Не слишком ли уверенно?» Каждый нерв натянут до предела, будто по мне пропускают слабый электрический ток. Я иду, держа спину прямо, но внутри сплошная дрожь.

Испытываю невероятное, почти головокружительное облегчение, когда массивные кованые ворота остаются позади. Даже воздух за пределами стен кажется другим — прохладнее, свободнее. Я делаю первый глубокий вдох, как человек, вынырнувший из-под воды.

До площади добираюсь на автобусе. Забавно, что будучи женой Эрена Канаева я не должна пользоваться общественным транспортом. Однако Мари не в курсе чья я жена и какая семья за моей спиной со стороны мужа, поэтому вполне уместно мне приехать на автобусе.

Я сливаюсь с толпой, чувствуя странное, запретное удовольствие от этой анонимности. Никто не знает, кто я. Никто не ждёт от меня идеальной осанки и взвешенных слов. В кармане брюк я сжимаю телефон, как талисман. Следующая остановка — не просто площадь. Это порог в другую жизнь. Хрупкую, опасную и невероятно манящую. И я уже почти там.

— Амина! — Мари машет рукой, широко улыбаясь. Её заметить невозможно — она излучает энергию, как маленькое солнце. Вокруг неё привычная орбита: подруга Роза с розовыми волосами и насмешливым прищуром, и два парня — Кемаль, у которого взгляд скользит по мне оценивающе, и Леон, более сдержанный, у руля своего подержанного, но брутального джипа. Все улыбаются, кивают, и в их приветствии есть что-то от ритуала принятия в стаю. Меня это и манит, и слегка пугает.

Мы не задерживаемся. Быстро, без лишних слов, садимся в машину. Я на заднем сиденье между Мари и Розой. Дверь захлопывается, отрезая меня от привычного мира.

И тут на меня обрушивается стена звука. Музыка, которую Леон включает сразу, не спросив ни у кого. Не мелодия, а бит, гулкий, нарочито тяжёлый, заполняющий собой всё пространство, давящий на барабанные перепонки. Я улыбаюсь, делая вид, что это круто, что мне весело. Но внутри что-то сжимается. Мне хочется поморщиться, заткнуть уши. Я не привыкла к такому вторжению в личное пространство. Здесь нет тишины, нет пауз. Разговор нужно вести, перекрикивая этот рёв, и это кажется мне дикой, бессмысленной тратой сил.

В салоне пахнет сигаретным дымом, парфюмом Розы и чем-то ещё, сладковатым и резким. Леон достаёт из бардачка плоскую бутылку с золотистой жидкостью, отпивает и передаёт Кемалю. Тот — Мари. Все пьют легко, без церемоний, как будто потягивают воду. Это их ритуал, их норма.

— Держи, — Мари протягивает мне холодную банку с ярким, кислотным дизайном.

Что внутри — газировка с чем-то крепким? Я не знаю. Беру из вежливости, с благодарной улыбкой. Банка лежит в моих руках, как граната, с которой я не знаю, как обращаться. Алкоголь — не для меня. Мой организм отвергает его с первой же капли, реагируя тошнотой и мгновенной тяжестью в голове, все признаки как при отравлении. Я лишь делаю вид, что отпиваю, прикасаясь губами к холодному металлу. Слава богу, все слишком заняты собой, своими шутками, перекрикиванием музыки, чтобы следить за мной.

Я сижу, улыбаясь в такт общему смеху, кивая на какие-то реплики, которые едва улавливаю. Внешне — часть этой безбашенной, весёлой компании, вырвавшейся на свободу. Внутри — я чужеродное тело. Мне неуютно в этой какофонии, в этой демонстративной раскованности. Я пытаюсь примерить на себя этот образ — образ человека, которому всё нипочём, который живёт здесь и сейчас. Но он не садится. Топорщится на мне, как не по размеру купленный костюм. Я чувствую себя актрисой на сцене, где не знаю ни роли, ни реплик, а просто повторяю мимику и жесты других, надеясь, что это сойдёт за правду.

Машина мчит прочь от города. И с каждым километром пропасть между моей натянутой улыбкой и внутренней тревогой становится всё глубже.

Мы въезжаем на территорию базы, и грохот, казавшийся в машине оглушительным, превращается в настоящую какофонию звука. Музыка бьёт отовсюду — из колонок на террасе, из открытых окон дома, её ритм вдавливается в землю. Солнце садится, на его фоне видны танцующие люди полураздетые, столы на террасе, заставленные бутылками и стаканами.

Но больше всего меня пугает толпа. Не просто люди, а море незнакомых лиц, тел, смеха. Я замираю на секунду, ступором. Однако Мари, Роза, Леон и Кемаль выпрыгивают из машины с таким видом, будто вернулись в родную стихию. Их встречают криками, хлопками по плечу, объятиями. Ясно: это их мир, где все свои, и я здесь чужая.

Мари, не спрашивая, хватает меня под руку и, как щепку, втягивает в этот бурлящий поток. «Амина, это Саня! Саня, это Амина, с курсов, наша!» — кричит она в ухо какому-то парню с татуировками на шее. «Эй, Витя, смотри, какая чикибамбони приехала! Не твой тип, брось!» — смеётся она другому. Шутки сыпятся, как из рога изобилия, каждая на грани, а то и за гранью приличия. Слова грязные, похабные, но все вокруг хохочут, как будто это единственно возможный язык общения. Моё лицо застывает в вежливой, напряжённой улыбке. Внутри — холодок. Я наблюдаю, как некоторые парочки, не стесняясь никого, сливаются в долгих, откровенных поцелуях, как руки блуждают под одеждой. Возникает стойкое, почти физическое ощущение, что я провалилась в какой-то параллельный мир — содомский пир на пике его разгула.

Жалею ли я, что приехала? Пока не знаю. Но лёгкое, едкое раздражение — да. Оно ползёт под кожей, как мелкая сыпь. Я делаю вид, что мне весело, подпеваю фоновому «уууу!», когда все кричат, киваю в такт. Но я, как дикий зверёк в клетке, все чувства обострены до предела, сканируя угрозы.

И угроза материализуется быстро. Кемаль. Тот самый, чей взгляд в машине был слишком прилипчивым. Он уже изрядно выпил, это видно по слоновьей неуклюжести движений и влажному, концентрированному блеску в глазах. Он находит меня у импровизированной стойки с напитками, куда я сбежала под предлогом «попить воды».

— Аминочка, — его голос сиплый, он стоит слишком близко, и от него пахнет перегаром, потом и чем-то ещё, сладким и тошнотворным. — Чего скучаешь одна? Пей с нами.

Его рука ложится мне на талию — не дружески, а тяжело, властно, пальцы впиваются в бок через тонкую ткань рубашки. Он прижимается ко мне всем корпусом, и я чувствую жар его тела, неприятный и чуждый. Его взгляд ползёт вниз, к вырезу на груди, и задерживается там с откровенной, животной оценкой. Похотливый. Голый. Опасный. Меня отшатывает. Вежливая маска даёт трещину.

— Я… я не пью крепкое, — пытаюсь сказать твёрдо, но голос звучит слабо, теряясь в музыке. Я пытаюсь аккуратно высвободиться, но его хватка лишь усиливается.

— Да ладно, — он хрипло смеётся, и его дыхание обжигает щёку. — Все пьют. Расслабься. Ты же с нами.

Одной рукой он продолжает держать меня, а другой наливает в пластиковый стаканчик что-то тёмное из бутылки — виски, судя по запаху. Сверху плещет колы. Суёт стакан мне в руку.

— Выпей. Станешь нашей по-настоящему.

Я беру стакан, потому что иначе он прольёт его на меня. Лёд бьётся о пластик. Я подношу его к губам, делаю вид, что отпиваю. На самом деле лишь смачиваю губы этой отвратительной, обжигающей сладостью. Меня уже сейчас начинает мутить от одного запаха и от его прикосновений.