— Я хотел тебя поцеловать, Позднякова, — признаюсь честно.
Она приподнимает брови.
Несколько секунд смотрит на меня в шокированном молчании.
— А зачем? — выдыхает она.
И этим вопросом обескураживает меня окончательно.
— А зачем люди целуются? — отвечаю вопросом на вопрос.
— Я бы хотела сказать, что люди целуются, чтобы выразить друг другу любовь, — она прищуривается с осуждением, — но это будет неправда. Ведь многие целуются без любви.
Задумчиво хмыкаю. Прикладываю ладонь к щеке, продолжаю разглядывать её губы.
— Как этот мир ужасен, — печально подытоживаю я. — Люди и правда часто целуются без любви.
Вера тянет руку к моему лицу. Большим пальцем с нажимом проводит по уголку моих губ.
— Я с вами, Михаил Валентинович, полностью соглашусь, — говорит она, разглядывая подушечку пальца. — Мир ужасен.
На подушечке — розовый, перламутровый след.
След от её блеска для губ Снежки. Точно, она же пометила меня.
Она поднимает на меня взгляд.
— И мужчины в нём тоже ужасные, — продолжает Вера. — Сначала целуются с одной...
Вера поворачивает палец, демонстрирует мне розовый отпечаток.
—...а потом лезут с поцелуями к другой.
Прищуривается сильнее. Говорит медленнее, растягивая слова:
— Ужасные, отвратительные мужики. И потом меня ещё спрашивают, почему я столько лет одна.
— Позднякова, — ухмыляюсь я, — ты что, меня ревнуешь?
Сам чувствую, что ухмылка выходит кривая и пошлая. Я сейчас совсем не соблазнительный Казанова, а пьяный неуклюжий морж.
— Михаил Валентинович, — шепчет Вера.
Она поднимается на цыпочки. Приближает лицо ко мне.
О, неужели она решила сама меня поцеловать? Я бы не отказался, чтобы сегодня Позднякова была инициативной.
Она вглядывается в мои глаза и выдыхает прямо в губы:
— Если бы я вас сейчас ревновала, то вы бы сейчас на четвереньках ползли к лифту.
Пауза. Её взгляд становится ледяным.
— С расцарапанным в кровь лицом и откушенными уши.
Верочка настолько убедительна в своих угрозах, что я пугаюсь. Как ребёнок.
Прижимаю ладони к своим ушам. Не моргаю.
Хотя, с другой стороны... Мне почему-то жаль, что она так и не покусала от ревности мои уши.
Боже, сколько во мне сейчас противоречий.
— А теперь, Михаил Валентинович, — Вера вздыхает, — скажите мне: вы голодны?
Вместо меня отвечает мой живот громким и протяжным урчанием.
В глазах Поздняковой вспыхивает хитрая искорка триумфа. Она разворачивается на носках своих растоптанных тапочек и бесшумно шагает в сторону кухни, откуда доносятся аппетитные, дразнящие запахи.
Мясо. Лук. Лавровый лист.
Она оглядывается через плечо:
— Пойдёмте, Михаил Валентинович. Я вас накормлю. А то, похоже, вы веселились на голодный желудок.
— Но ведь я не заслужил, — печально говорю я.
Я правда не заслужил того, чтобы Позднякова приглашала меня на свою кухню. Не заслужил, чтобы она меня кормила.
Женщины должны кормить только тех мужчин, которые завоевали их доверие. Их сердце. Их душу и их мысли.
А я?
Я Поздняковой только грубил. Насмехался. Говорил, что она старая и страшная. И что ей пора в монастырь.
А она зовёт меня на поздний ужин.
Или она таким образом решила меня соблазнить?
Ах ты, хитрая зараза Позднякова! Я так и знал!
Чувство вины резко сменяется пьяным, тёплым самодовольством. Она хочет меня впечатлить. Хочет показать, какая она хозяюшка. Какая заботливая. Какая уютная.
По-хорошему, я должен отказаться, чтобы не быть для неё такой лёгкой добычей.
Но мой живот снова предательски урчит. В желудке начинает неприятно тянуть болезненной, голодной пустотой.
Я неловко поправляю полы пиджака.
— Только знай, Позднякова, — заявляю я и решительно шагаю мимо неё на кухню. — Это ничего не значит.
После этих слов меня заносит в сторону, и я врезаюсь в косяк, но я не теряюсь.
Крутанувшись вокруг собственной оси, восстанавливаю равновесие и продолжаю путь.
— Да господи, — вздыхает позади Позднякова. — Какой же ты понторез.
Она хватает меня за рукав, разворачивает на три четверти и легонько толкает вперёд.
— Там кухня.
А потом тихо смеётся.
Я тоже прячу улыбку.
У дверей кухни я резко останавливаюсь. Упираюсь рукой в стену — предотвращаю неизбежное падение. Оборачиваюсь к Поздняковой.
Она стоит в шаге от меня.
— Позднякова, — говорю я с угрозой. — Это наш последний шанс остановиться.
— Ну что опять? — фыркает она.
— Если ты меня сейчас накормишь, — я качаю головой, — то у нас с тобой не будет пути назад.
Она молчит.
— А если люди правы, — продолжаю я, — и путь к сердцу мужчины действительно лежит через желудок?
Пауза.
— Если я влюблюсь в тебя, Позднякова, — говорю я, и голос мой звучит глухо, хрипло, почти серьёзно, — то что ты будешь делать?
Она сжимает переносицу пальцами.
Прячет от меня милый румянец на щеках, но я его вижу.
— Я уже начинаю жалеть, что вам позвонила, — шепчет она.
— Тогда я тебя точно поцелую, Позднякова, — обещаю я.
Глава 46
Мой грозный и высокомерный босс Михаил Валентинович сидит на моей кухне, за моим столом и ест мои пельмешки.
Ест смачно, громко и голодно.
Вот он целиком закидывает очередного жирного красавца в рот. Почти не жует. Когда он проглатывает, то его кадык жадно двигается под кожей, поросшей седой щетиной. Губы блестят от бульона.
— Ух, — выдыхает он и тянется к миске с квашеной капустой.
Я заправила её ароматным, золотистым, домашним подсолнечным маслом. Оно пахнет семечками, чуть горчит, но приятно.
Капуста аппетитно хрустит на его зубах. Хрум. Хрум.
Мистер Медведь жмурится от удовольствия.
И снова тянется к пельменям.
Их оставалось с десяток. Сейчас — три. Потом два. Потом один.
Он не замечает меня. Он полностью поглощен поздним ужином.
Я подношу к губам свою любимую кружку "Я ВОСЬМОЕ ЧУДО СВЕТА" и делаю глоток. Ромашковый чай остыл, поэтому горечь чувствуется сейчас сильнее. Я специально завариваю его покрепче, чтобы спокойно спать по ночам
— М-м-м, — глубоко и утробно мычит Михаил Валентинович, — Хорошо-то как...
Последний пельмень исчезает в его жадном рту.
Есть что-то первобытное в том, как он ест. Что-то такое, от чего внутри меня разливается инстинктивное женское удовольствие.
Самка накормила самца, и теперь смотрит, как он насыщается, и в этом есть своя дикая, древняя радость.
Мистер Медвеь допивает бульон прямо из миски. Подносит её ко рту обхватив огромными руками и делает несколько шумных, жадных глотков. Край миски касается его нижней губы, и бульон стекает тонкой струйкой по подбородку, теряется в его седой бороде.
Ставит пустую миску на стол.
Затем он пальцами собирает со дна последнюю порцию квашеной капусты. Да, это некультурно, но по-варварски красиво.
Опять хрустит капустой.
Я смотрю на его сильные уверенные руки. Такими руками можно задушить, а можно обнять и прижать к себе.
— Никогда не любил квашеную капусту, — заявляет Михаил Валентинович, прищурившись на меня.
В его мутных сонных глазах загорается искорка его обычного высокомерия. Очухивается, милый.
— Просто иногда её неправильно квасят, — тихо отвечаю я.
Снисходительно хмыкает. Он откидывается на спинку стула. Стул жалобно поскрипывает.
Михаил Валентинович вытирает губы и подбородое салфеткой. Комкает её и с ленивым, сытым движением кидает прямо в пустую миску. Мы молчим.
Я смотрю на него.
Он щурится на меня.
Жду.
Про себя начинаю отсчёт. Раз. Два. Три.
Сейчас он скажет спасибо. Должен сказать. Я его сытно и вкусно накормила. Я приютила его дочь.
Четыре. Пять. Шесть.
Обязан сказать: «Вкусно, Вер».
Или: «Спасибо, Позднякова».
Или хотя бы: «Неплохо».
