Семь. Восемь. Девять.
Молчит. Сволочь.
Щурится на меня, и в этом прищуре разгорается его будничная наглая, медвежья самоуверенность. Ни капли благодарности. Ни грамма признательности.
Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
Ладно. Если по прошествии минуты я не услышу от него слов благодарности, что мои пельмени были восхитительны, то я…
Я беру с вешалки у плиты кухонное полотенце. Льняное, с вышитыми петухами. Складываю его вдвое. Кладу рядом с собой на стол.
Я Мистера Медведя этим полотенцем так отметелю, что он точно будет с мольбой о помощи ползти по коридору к входной двери.
Он замечает, то что кладу рядом полотенце… Бровь ползёт вверх.
Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.
— Слушай, Позднякова, — вдруг говорит он, и голос его звучит неожиданно относительно ровно. — А всё-таки очень жаль, что ты меня не ревнуешь.
Я делаю последний глоток чая и медленно ставлю кружку на стол.
— Что? — переспрашиваю, и голос звучит хрипло.
Он широко и самодовольно улыбается, обнажая ровные, белые, слишком идеальные зубы.
— Я бы хотел, чтобы ты меня ревновала, — признаётся он.
Я приподнимаю бровь.
— Какие из вас признания попёрли, — иронично хмыкаю я.
Он резко подаётся вперёд. Упирается локтями в стол. Скалится.
— Я, вероятно, завтра даже и не вспомню о моих признаниях, — говорит он, и в голосе проскальзывают пьяные, хвастливые нотки. — В этом и прелесть, Позднякова. Я могу быть честным. А завтра ничего не вспомню. Значит — ничего и не было. Значит — я ничего не говорил.
Снова откидывается на спинку стула. Довольный. Сытый. Пьяный. Непробиваемый.
Смотрю на него. На этого высокомерного подлеца, который только что сожрал мои пельмени и даже не сказал спасибо.
И вдруг понимаю: я устала. Устала от этой его роли чванливого мерзавца без стыда и совести.
Это всё пустое. Это всё защита.
Я хочу узнать, какой он этот медведь. Что у него внутри. Какое у него сердце. И что у него действительно в сердце когда сидит напротив меня сытый, пьяный и такой хвастливый.
Я хочу его вскрыть как консервную банку и посмотреть, что там.
Я поднимаюсь со стула. Пересаживаюсь на тот, что стоит ближе к нему.
Он вскидывает бровь выше.
— Какие-то мелкие у вас признания, Михаил Валентинович, — говорю я тихо.
Смотрю ему в глаза и не моргаю.
— Мелкие? — он усмехается. — Неужели ты решила, что я после миски пельменей растаю и признаюсь тебе в любви?
Его улыбка становится кривой. Противной. Липкой.
— Это кто ещё мелко плавает, Позднякова.
Я молчу.
— Может, тебе для слов о любви постараться получше? — он снова усмехается, и в этой злой усмешке. — Постараешься, например, под столом?
Он ждёт моей реакции. Ждёт, что я возмущусь, вскинусь, начну защищаться.
Но я не защищаюсь.
Я понимаю, что его агрессия — его броня.
Он сейчас растерян. Он не ожидал, что я его накормлю. Не ожидал, что посажу на своей кухне, как родного. Не ожидал, что буду смотреть на него вот так без осуждения, без претензий, без требований.
Со Снежко вот всё понятно. Она хочет красивой жизни. Хочет его денег, его статуса, его имени и ради этого готова на всё: молчать, улыбаться, прогибаться.
А мне от него ничего не надо.
Ни-че-го.
И этим я его обезоружила.
Накормила. Обогрела. Не выгнала.
И теперь он должен сделать мне больно. Должен укусить. Должен спровоцировать меня на ответную агрессию, чтобы за ней я не увидела... его настоящего.
— Я тебя, Миша, накормила не для того, чтобы услышать слова любви, — говорю я тихо и перехожу на «ты». — Я накормила тебя, потому что ты был голодный. Вот и всё.
Он замирает. В его глазах мелькает что-то глубокое и смущенное.
— И я не думаю, что ты сейчас способен полюбить женщину, — продолжаю я. — Какой бы она ни была.
Я вздыхаю. На кухне тихо. Только холодильник урчит.
— С чего это вдруг? — он цыкает. — Неужели ты так легко и просто сдаёшься? Ты хоть постарайся, Позднякова. Думаешь ты особенная и тебе не надо стараться? Все остальные стараются, а ты нет?
— Ты не способен сейчас никого любить.
Он хочет перебить. Я останавливаю его лёгким движением руки, которую кладу поверх его ладони.
— Потому что ты всё ещё любишь свою жену.
Михаил замирает. Весь. Абсолютно. Даже пальцы, которые только что лежали на столе, перестают шевелиться. Его мутные глаза резко проясняются. Зрачки расширяются, поглощая радужку. По лицу пробегает едва заметная гримаса. Такая быстрая, что я могла бы и не заметить.
Но я замечаю.
Я будто вогнала ему иголку под коленную чашечку.
— Это не твоё дело, Позднякова, — хрипит он.
Голос его вздрагивает горем и страхом.
Он делает попытку подняться. Упирается руками в стол, отталкивается. Стул жалобно скрипит. Михаил приподнимается над сиденьем сантиметров на пять... и падает обратно. Равновесие не держит.
Я вскидываю руку. Вновь хватаю его за горячую сухую ладонь.
Сжимаю крепче.
Он смотрит на меня. В его глазах горит черная паника. Вот сейчас его глаза не лгут. В них нет ни насмешки, ни презрения, ни высокомерия. Только страх.
Он боится говорить о покойной жене. Боится вспоминать. Боится той боли, которая начинает вскипать в груди, подниматься к его горлу, которая заставляет не дышать.
Ему страшно. Очень страшно.
Но я безжалостна.
— Не лезь в мою голову, — рычит он, резко подавшись в мою сторону. Наши лица в сантиметре друг от друга. Я чувствую его горькое дыхание. — Это не твоё дело.
— Ты сам сказал, — тихо, спокойно отвечаю я. Не отвожу взгляда. Не боюсь его грозного тона. — Прелесть сегодняшних признаний в том, что ты завтра о них совершенно ничего не вспомнишь.
Я должна его сейчас без жалости вскрыть и выпустить из его сердца черную тоску по любимой женщине. Только тогда он вновь сможет быть опять отцом, который так сейчас нужен Ксюше. Он должен прожить горе, утонуть в нём и выплыть.
Чтобы жить дальше, а иначе не выйдет. Иначе у него нет будущего. Я сейчас явственно понимаю без очищения сердца и души, он уйдёт вскоре за покойной женой.
Пауза. Он тяжело дышит. Его грудь под мятой рубашкой вздымается и опускается.
— Или… — я решаюсь на острую и опасную провокацию, которая может обернуться для меня либо безумной агрессией, либо... истинными откровениям, — или большой и страшный Мистер Медведь боится быть честным?
Он меня либо прибьёт сейчас. Либо позволит спасти его.
Глава 47
— И что же ты хочешь услышать о моей жене?
Я замираю. Всё же он меня не придушит на кухне и я буду жить.
Михаил сидит передо мной и смотрит на меня в упор.
— И что же ты хочешь услышать о моей жене? — его голос переходит на злой шёпот, пропитанный ненавистью.
Ко мне? К себе? К той боли, что отравляет его весь этот год? Или к жене, которая оставила его?
— Может быть, мне рассказать тебе о том, как в последние ночи её болезни я молился всем богам, чтобы они наконец её забрали?
Он горько усмехается.
Я не шевелюсь. Не моргаю. Не отвожу взгляд.
Он должен говорить. Должен высказать все эти страшные слова, которые разъедают его душу и сердце. Иначе сгниёт заживо.
— А может быть, мне тебе рассказать о том, что у Аллы в последние недели совсем не осталось сил, и она не могла уже кричать от боли? Только мычала.
Его голос становится ещё тише. Но у меня такое ощущение, что он ревёт. Кричит. Разрывается на части.
— А может быть, мне рассказать, — он в ярости вглядывается в мои глаза, — что обезболивающие ей перестали помогать? Или, может, мне рассказать о том, что она к концу никого из нас не узнавала? Не узнавала ни меня, ни нашу дочь, ни нашего сына, ни нашу внучку, никого!
Он повторяет по слогам:
— Ни-ко-го не узнавала.
Его начинает трясти. Мелкая, едва заметная дрожь пробегает по плечам, по рукам. Глаза увлажняются, в уголках собирается влага, но он не позволяет ей упасть. Сдерживает.
