Но я слышу в этом рыке облегчение.
Михаил улыбается шире. Сбрасывает звонок. Откладывает смартфон в сторону.
Продолжает пялиться на потолок.
— Я устал, — тихо вздыхает он.
А затем он снимает пиджак. Кладёт его на пол рядом с собой. Аккуратно складывает.
После этого неуклюже встаёт на четвереньки. Ползёт на середину кухни. Отодвигает от себя стул, на котором я сидела. И ложится на пол. Подкладывает под голову сложенный пиджак.
— Миша, — ошарашенно смотрю на него. — Ты что делаешь?
— Миша устал. Миша собирается поспать, — он закрывает глаза и смачно так причмокивает.
— А Вера постелила Мише на раскладушке в гостиной, — терпеливо объясняю я.
— А Миша решил: либо он спит на полу, либо в кровати Верочки, — он устраивает голову поудобнее на пиджаке.
Приоткрывает один глаз. Смотрит на меня в ожидании.
— Ну так что, Верочка? Пустит Мишу в свою кроватку?
Я молча поднимаюсь на ноги. Выхожу из кухни.
Через минуту возвращаюсь с пледом в руках.
А Миша уже отключился. Тихо похрапывает, приоткрыв рот. Из уголка губ тянется тонкая струйка слюны прямо на его дорогущий пиджачок.
— Вот же... — шепчу я.
Со вздохом накидываю на него плед. Около минуты стою над ним, разглядывая его расслабленное, умиротворённое лицо. Без масок. Без брони. Просто уставший, пьяный, несчастный мужик, который только что выплакал часть своего горя.
И украдкой улыбаюсь.
— Позднякова... Позднякова... — вдруг бубнит он сквозь сон, кутается в плед и переворачивается на другой бок. — Я же такой готовенький... На всё согласный... Бери меня — не хочу...
— А давай, Миша, мы твою степень готовности завтра обсудим, — наклоняюсь, приглаживаю его взъерошенный седой затылок. — А сейчас спи уже.
Он что-то довольно мычит и затихает.
Выключаю свет. На цыпочках выхожу из кухни.
В коридоре меня встречает Гоша. Сидит на книжной полке, важно наклонив голову. Смотрит на меня настороженным правым глазом, а после взлетает в воздух и аккуратно приземляется мне на плечо.
Приобнимает за голову и прижимается пернатым боком к лицу. Тихо урчит:
— Вер-ррр-рууся, моя хор-ррр-рошая Вер-ррр-рууся.
Всё у Миши и его дочки будет хорошо.
А если не будет, то я заставлю их, чтобы всё было хорошо.
Глава 48
Михаил
Я сам слышу, как громко всхрапываю, и сам же от своего храпа резко просыпаюсь.
Распахиваю глаза. Темно.
Тяжелое испуганное сердце колотится громко и сильно. Удары отдаются в висках.
Не могу понять, где я, что со мной, почему вокруг так темно и почему подо мной такая твёрдая, неудобная поверхность.
Кажется, я лежу на полу.
Осторожно, стараясь не делать резких движений, скидываю с себя мягкий пушистый плед.
Сажусь.
Голова раскалывается. Во рту всё пересохло. Язык шершавый, непослушный и будто потрескался до крови. Мне тяжело даже сглотнуть.
Горло дерёт, и я давлюсь сухим, болезненным кашлем.
Закрываю глаза на пару секунд, даю им привыкнуть к темноте. В голове вспышками и обрывками, как старая, порванная киноплёнка, всплывают воспоминания.
Вот я сижу на кухне перед Поздняковой. Вот передо мной миска с пельменями. Пар от них поднимается к потолку, щекочет ноздри запахом мясного бульона, лаврового листа, чёрного перца.
Больше ничего не могу вспомнить. Мозг отказывается работать.
Меня ещё немного покачивает. Глаза понемногу привыкают к темноте, и я могу различить очертания стола, кухонных ящиков, крана, окна.
Потом я вижу на табуретке, что стоит в стороне, стоит графин с водой. Стекло тускло поблёскивает, отражая слабый лунный свет, пробивающийся из окна.
Хватаю графин двумя руками. Подношу к губам и делаю несколько жадных, судорожных глотков.
Вода течёт по подбородку, капает на грудь, на рубашку. Я не обращаю внимания. Пью, пока лёгкие не начинают требовать воздуха.
Выдыхаю. Через паузу выпиваю всю воду до дна, прижимаю холодный графин к животу.
Опускаю графин на пол рядом с собой. И тут мой взгляд поднимается чуть выше стола.
Там неподвижно сидит Гоша, раскрыв белые крылья.
Сердце пропускает удар, а потом пускается в дикий галоп. Я испуганно икаю. Звук получается громкий, нелепый, по-детски наивный и испуганный.
Попугай смотрит на меня. Его чёрные глаза-бусинки поблёскивают в темноте. Он не двигается. Вообще. Только смотрит.
— Ночь на двор-ррр-ре, — произносит он вдруг замогильным, сиплым голосом.
Холодные и острые мурашки бегут по спине, по рукам, по затылку. Волосы приподнимаются.
А затем Гоша срывается с края стола и бесшумным, зловещим призраком исчезает в тёмном коридоре. Только крылья мелькнули в проёме — и нет его.
Меня всего аж передёргивает. Сглатываю. Хочу лечь обратно на пол, укрыться пледом, закрыть глаза и провалиться обратно в спасительное забытье.
Но вместо этого я будто повинуюсь чьей-то чужой воле. Будто кто-то невидимый поднимает меня с пола на ноги, заставляет двигаться.
Неуклюже поднимаюсь. Кутаюсь в плед и медленно шагаю вперёд. Тяжело переставляю ноги. Каждый шаг даётся с трудом. Перед глазами всё плывёт, но я иду.
Не хочу сейчас быть один. Не хочу сейчас засыпать без чужого дыхания рядом. Не хочу слышать только своё гулкое, тяжёлое сердцебиение. Не хочу чувствовать эту липкую, холодную пустоту внутри.
Мне сейчас рядом нужен другой человек.
Иду, конечно, на ощупь. С небольшими остановками, чтобы перевести дыхание и привыкнуть к сгущающейся тьме, но я знаю куда мне идти.
Меня сейчас, словно за ниточки, тянет вперёд.
К двери, что белеет справа по коридору от прихожей.
Вот она.
Я нажимаю на ручку. Дверь поддаётся с тихим, едва слышным скрипом.
Ещё несколько шагов и я беспардонно вваливаюсь в чужую спальню. Мой нос улавливает знакомый запах сладкого миндаля.
Это запах Веры.
Замираю на несколько секунд. Прислушиваюсь к тишине. Разбудил я её или нет?
Криков и возмущений не слышу. Только размеренное, тихое сопение.
Отлично.
Скидываю с плеч плед. Он мягкой кучей падает на пол. Расстёгиваю пуговицы на рубашке. Пальцы не слушаются, пуговицы скользкие, но я справляюсь. Последние пуговицы не трогаю, и стаскиваю рубашку через голову. Кладу ее на плед.
Снимаю брюки. Чуть не падаю, когда стягиваю штанину с левой ноги. Опять замираю. Прислушиваюсь.
Тишина.
Последними стягиваю с себя носки. В этот раз едва удерживаю равновесие, ухватившись за спинку стула, который просто чудом оказался под рукой.
А затем, решительно подтянув резинку боксёров, я шагаю к кровати Поздняковой.
В темноте различаю очертания. Широкая кровать, подушки, фигуристый силуэт на краю кровати
Я ныряю под одеяло, а под ним — тепло. Живое, человеческое тепло.
Вера ещё не проснулась. Я слышу её ровное, спокойное дыхание. Осторожно, стараясь не напугать, обнимаю её. Со вздохом довольного медведя прижимаю к себе и зарываюсь носом в её мягкие волосы. Они пахнут так вкусно и так сладкой, что у меня сейчас внутри разливается горячая, тягучая нежность к Поздняковой.
Она такая мягкая. Такая тёплая. Такая уютная.
Я жмурюсь от удовольствия и делаю глубокий вдох. Вместе с этим вдохом мои лёгкие заполняются сонливым умиротворением. Спокойствием, которого я не чувствовал очень давно.
Да. Это именно то, что мне сейчас нужно. Мне нужна она.
Тёплая, сонная женщина рядом.
Вера сквозь сон недоумённо мычит. Сонно ворчит:
— Миша... я тебя не приглашала... возвращайся на кухню…
У меня от ее голоса по позвоночнику бежит тёплая волна.
— Не выгонишь, — бормочу я в её волосы.
Голос мой звучит тоже сонно, медленно, я сам себя едва слышу.
И начинаю проваливаться в сладкую дремоту.
— Миша... какой же ты бессовестный подлец... — бурчит она в подушку.
— Ну ты сама дверь не заперла, — выдыхаю я в её волосы. Губы касаются мягких прядей. — Значит, ждала... хулиганка...
