— Так у меня дверь в спальню... не запирается... — вздыхает Вера.
И затихает в моих объятиях.
Я чувствую, как её тело расслабляется. Как она прижимается ко мне чуть плотнее. Как её дыхание выравнивается и становится вновь глубоким и ровным.
Наверное, завтра утром я совсем не вспомню, как оказался в одной постели с Верой.
Но, боже.
Как же мне сейчас хорошо.
Как приятно её обнимать. Чувствовать под пальцами мягкую ткань её ночной рубашки, а под ней мягкое теплое тело. Как приятно вдыхать её запах.
У меня сейчас совсем нет никаких страхов. Нет тоскливых, грызущих мыслей в голове. Нет этой вечной, липкой тревоги, которая преследует меня уже целый год.
Я просто хочу сейчас спать.
И я разрешаю себе беззаботно нырнуть в сладкие грёзы.
Чувствую, как мои губы сами собой расплываются в улыбке. Я трусь щекой о её волосы, вдыхаю этот божественный аромат и проваливаюсь в темноту.
Завтра утром я обязательно спрячусь за маской самодовольства и презрения. Завтра я снова буду тем холодным, высокомерным Градовым, которого все боятся и ненавидят.
Но сейчас...
Сейчас я просто сплю.
Но ночь пролетает быстро.
Мои размытые, солнечные грёзы обрываются резко.
Незнакомый мужской голос влетает в мою черепную коробку из серого рассвета:
— Мам?
Я слышу, как поскрипывает дверь. Как где-то в тишине утра, раздаются шаги.
— Мам? Это я... мам...
Вера в моих руках вяло вздрагивает. Я чувствую, как её тело напрягается под моими ладонями. Она начинает ворочаться, пытается вырваться из моих объятий.
Я сопротивляюсь. Не отпускаю. Прижимаю к себе крепче. Не пущу.
— Какого черта, мам? — растерянный мужской голос звучит совсем рядом. — Это ещё кто?
Я открываю глаза.
Глава 49
— Мам?
Я слышу сына, узнаю его голос, но мозг отказывается обрабатывать информацию.
Это не может быть реальностью.
Это сон. Мы сидим в кафе, он ест какой-то чудовищно огромный бургер и рассказывал про море...
— Мам? Это я... мам...
Нет. Это не сон. Это наяву.
Я напрягаюсь под тяжелой рукой Михаила.
— Мам? — снова зовёт Максим, и в его голосе появляются первые нотки растерянности. А затем, уже совсем рядом: — Какого черта, мам? Это ещё кто?
В панике я дёргаюсь, пытаясь выскользнуть из медвежьих объятий Михаила. Но он, скотина, только крепче прижимает меня к себе, утыкаясь носом мне в затылок.
— М-м-м, — довольно и сонно мычит он мне прямо в волосы, отчего по моей спине пробегает новая волна дрожи. — Не рыпайся, Позднякова… Спи… Баюшки-баю…
— Миша, пусти…
— Не-а, — бормочет он, и я кожей головы ощущаю движение его губ. — Спи.
Я пихаю его локтем под рёбра. Он вздрагивает, недовольно кряхтит, и хватка его на мгновение слабеет.
Этого мгновения мне хватает. Я рывком скидываю его руку со своей талии и резко сажусь
Воздух в комнате кажется мне ледяным после жарких объятий Миши. Я испуганно прижимаю к груди одеяло.
Михаил рядом с недовольным, звериным ворчанием переворачивается на спину. Одеяло сползает, и взору моего сына открывается картина маслом: голый, волосатый, мощный торс моего начальника.
Седая поросль на груди, рельефные мышцы, которые даже в расслабленном состоянии выглядят внушительно и угрожающе.
Я молюсь всем богам, чтобы одеяло, которое чудом держится на краю кровати, прикрывало самое драгоценное.
— Вот что ты разорался? — хрипит недовольно Михаил, даже не открывая глаз. Он только щурится на свет, льющийся из коридора. — Спать не даёшь…
Максим замер в проёме двери как вкопанный. На нём белая футболка, синие потёртые джинсы, на плече висит чёрная дорожная сумка. Волосы чуть длиннее, чем были, лицо осунулось, загорело. Мой мальчик. Мой сын.
Его растерянный взгляд серых глаз перескакивает с голого торса Михаила на меня, закутанную в одеяло, и обратно. Рот приоткрыт в немом, абсолютном шоке.
— Мама, — выдыхает он.
— Это не то, о чём ты подумал, сынок, — тараторю я, пытаясь проморгаться, чтобы его расплывчатый силуэт обрёл чёткость.
— А может быть, он подумал то самое, — Насмешливо хрипит Миша.
Я без зазрения совести и на адреналине со всей дури бью кулаком по его груди.
Грудные мышцы тут же напрягаются, становятся твёрже бетона. Встряхиваю ушибленную ладонь — больно мне, а не ему. Михаил даже бровью не ведёт, только довольно хмыкает, не спуская насмешливого, оценивающего взгляда с моего сына.
— И, молодой человек, — начинает он.
Лениво подтыкает под голову подушку и устраиваясь поудобнее.
— Разве вас не учили, что в комнату к матери нужно входить только после того, как постучал и получил разрешение? — самодовольно говорит Миша.
Я вижу, как желваки на скулах Максима начинают ходить ходуном. Он медленно, словно в замедленной съемке, скидывает с плеча сумку. Она падает на пол с глухим, тяжёлым стуком.
— Я не понял, — цедит он сквозь зубы, и голос его звучит низко и угрожающе. — Ты меня сейчас решил повоспитывать?
Верхняя губа Максима дёргается в ярости. Он делает шаг вперёд, и я вижу, как сжимаются его кулаки. Таким я его не видела давно.
— Старый козёл, — добавляет он тихо, но очень отчётливо.
— Верно, воспитываю, — невозмутимо кивает Михаил. Он зевает, театрально прикрывая рот широкой ладонью, а после сладко, по-кошачьи потягивается. Каждая мышца на его руках и груди перекатывается под кожей. — У тебя, я смотрю, явный пробел в воспитании.
Он закидывает руки за голову. Трицепсы угрожающе выпирают. Я по его провокационной расслабленной позе понимаю, что этот седобородый дурак сейчас нарывается на неприятности.
Он пытается задавить моего сына своей альфа-сущностью.
— Да я тебе сейчас харю твою бородатую разукрашу! — рычит Максим и делает ещё один, решительный шаг к кровати.
Я торопливо скидываю с себя одеяло, неуклюже переваливаюсь через охнувшего от неожиданности Михаила и вскакиваю между кроватью и сыном.
— А ну успокоился! — рявкаю я прямо в разъярённое, красное лицо Максима, вскинув руки в стороны. — Или ты забыл главное правило нашего дома?
Максим застывает. Его грудь тяжело вздымается.
— Никаких драк в квартире, — чеканю я, глядя ему прямо в глаза. — Хочешь почесать кулаки — делай это на улице. Ясно?
Максим шумно, как загнанный бык, вдыхает и выдыхает. Ноздри раздуваются. Он хмурится, смотрит на меня, потом переводит растерянный взгляд на самодовольного Михаила, потирает лоб ладонью.
— Так это... — начинает он, и голос его звучит глухо. — Это правда всё, что сказал папа?
Я открываю рот, но не успеваю издать ни звука. Максим опережает меня:
— Но он сказал, что тебя какой-то мужик бросил... — он сглатывает, смотрит на меня с новым, ещё более ошарашенным выражением. — Ты что... уже третьего нашла?
— Максим... — начинаю я, пытаясь улыбнуться. Улыбка выходит кривой, нервной. Я поправляю на груди сбившуюся ночную сорочку и инстинктивно скрещиваю на ней руки, прикрываясь. — Это... это и есть тот мужик, который меня как бы бросил.
— То есть, — медленно, с нажимом проговаривает Максим, переводя взгляд с меня на Михаила и обратно. — Он тебя бросил, но ты не даёшь мне набить ему харю? — он вскидывает бровь. — Или вы... сошлись? А как же твоё правило? Что женщина никогда не сходится с бывшими и никому не даёт второго шанса?
— Максим, всё очень сложно, — я чувствую, как горят мои щёки. — Тут так сразу всё и не объяснишь.
— Кар-ррр-раул! — оглушительный, сиплый вопль разрывает повисшую в спальне тишину.
В комнату шумно хлопая крыльями, влетает Гоша. Он делает круг над кроватью и приземляется прямо на изножье. Хохолок его стоит торчком, чёрные глаза-бусинки смотрят на Максима недоверчиво и настороженно.
Неужели не помнит того, кто купил его за кучу денег в зоомагазине на цокольном этаже?
— Кого там пр-ррр-ринесло? — выдаёт он свою коронную фразу, глядя на сына.
