Он делает паузу, наслаждаясь моментом.
— И я должен во весь этот бред поверить? — Максим качает головой. — Ты хотя бы имей смелость признать, что встречаешься с моей матерью.
— Милый, — наконец подаю я голос.
Голос мой звучит устало, но твёрдо. Максим переводит взгляд на меня.
— Миша не врал, когда говорил, что между нами ничего не было и нет. — Я смотрю сыну прямо в глаза. — Вся эта ситуация — лишь результат нескольких... недоразумений.
Я аккуратно откусываю уголок сложенного блинчика. Сладко, маслянисто, тает во рту.
— И вообще, — добавляю я, прожевав, — у Михаила есть невеста. У него скоро свадьба.
— Всё верно, — кивает Михаил. — У меня есть невеста. — Он поворачивается к Максиму. — А у твоей мамы есть какой-то... Юрочка.
— Какой-то Юрочка? — Максим медленно выдыхает. — Этот Юрочка мой отец.
Михаил перестаёт жевать.
— Ты ещё и жениться собрался? — добавляет Максим, глядя на меня с новым приливом возмущения.
— Так, — Михаил откладывает надкусанный блинчик и с размаху бьёт своей широкой ладонью по столу.
Чашки подпрыгивают, моя чайная ложка падает на пол. Ксюша вздрагивает и вжимает голову в плечи.
Михаил переводит на меня сердитый, даже возмущённый взгляд.
— А с этого момента, пожалуйста, поподробней, — чеканит он. — Что значит «Юрочка» — это его отец? То есть Юрочка — это твой бывший муж?
Он смотрит на меня в упор, и в этом взгляде я читаю что-то новое. Не насмешку, не высокомерие. Абсолютное, чистое, мужское непонимание.
— Разве Юрочка — это не твоя новая большая любовь, с которой вы очень любите... остренькое? — В его голосе появляются ядовитые, ревнивые нотки. — Ты зачем меня обманула?
— А я тоже им не верю, — тихо, но отчётливо подаёт голос Ксюша.
Мы все трое поворачиваемся к ней. Она смотрит на Максима испуганными, но упрямыми глазами. Чашку с кофе она сжимает крепко-крепко.
— Что между ними ничего нет, — поясняет она. — Но, — она делает маленький глоток кофе, морщится, — у папы правда есть невеста. Её зовут Снежана.
Максим смотрит на неё. Ксюша под его взглядом краснеет ещё сильнее, но не отводит глаз.
— И она... — Ксюша запинается, но заканчивает: — И она моя подруга.
На кухне повисает пауза. Слышно, как за окном чирикают воробьи. Как капает вода из кран.
Кап-кап-кап. Надо бы вызвать сантехника. Или заставить Мишу чинить кран? Интересно, он умеет?
— Ты зачем меня с Юрочкой обманула? — Михаил снова смотрит на меня.
Снежана его сейчас совершенно не интересует.
Он подаётся в мою сторону, наклоняется через стол, чтобы глубже заглянуть в мои глаза. Чтобы не упустить ни тени, если я снова солгу. От него пахнет кофе, блинчиками и вареньем.
— Ты что, — говорит он тихо, почти шёпотом, — хотела, чтобы я тебя заревновал? После того, как я тебя в твоём кабинете отшлёпал?
Я замираю.
Я чувствую, как жар заливает мои щёки, шею, уши. Воздух в лёгких кончается.
Миша резко замолкает.
До него доходит. Он понимает, что ляпнул лишнего перед моим сыном
— Миша, — шиплю я, и голос мой дрожит от ярости и стыда. — Я тебя прибью. Честное слово.
— Я не виноват, — шепчет он в ответ, виновато и как-то по-детски. — Я ещё не протрезвел.
Максим у окна делает глубокий вдох и такой же шумный, глубокий выдох. Смотрит перед собой, в одну точку, но я вижу, как под загаром проступает румянец. Он дико смущён. Ещё бы.
Он трёт лоб ладонью, потом проводит рукой по волосам, взъерошивая их.
— Так, ладно, — наконец выдавливает он. Голос тихий, севший. — Я сделаю вид, что ничего этого не слышал.
— И ты, кстати, Миша, — я тоже подаюсь к нему ближе, наклоняюсь через стол, и шепчу почти ему в ухо, — заревновал.
Михаил снова откусывает от блинчика. Медленно жуёт, прищурившись на меня. Проглатывает.
— Как я могу тебя ревновать, — говорит он с набитым ртом, — если между нами ничего не было и нет?
— Так, — Максим машет на нас рукой, отворачивается к окну, потом резко разворачивается обратно. — С этими всё понятно.
Он переводит строгий, тяжёлый взгляд на Ксюшу. Та тут же опускает глаза в чашку с кофе, будто надеется там утонуть и исчезнуть
— Ты лучше мне скажи, — голос Максима звучит низко и серьёзно, без тени недавнего смущения, — ради чего ты вдруг решила напасть на мою маму с ножом? Какая причина?
Ксюша вздрагивает всем телом. Чашка в её руках мелко дрожит.
— Из-за подруги, что ли? — добавляет Максим, и в его голосе звучит догадка.
Ксюша поднимает на него ошарашенный взгляд. Меня пугают ее широко раскрытые отчаянные глаза.
Похоже, мой проницательный мальчик попал в точку...
Глава 51
— Взять нож, подкараулить Веру... — Ксюша смотрит на кончики своих пальцев, которые мелко-мелко дрожат, и едва слышно добавляет: —...было
Ксюша не врёт. Я вижу это по её сведённым судорогой плечам, по тому, как она вжимает голову, будто ожидает удара.
Максим застыл у окна. Он неотрывно наблюдает за Ксюшей. Взгляд у него сейчас — тяжёлый, рентгеновский.
Михаил молчит.
Его напускная беззаботная невозмутимость исчезла. Сейчас он угрюм и напряжён, смотрит на дочь исподлобья. Лицо каменное, только желваки на скулах перекатываются. Пальцы правой руки мерно постукивают по столешнице: напоминает дочери о своём присутствии.
— Но... — Ксюша шмыгает носом, трёт покрасневший кончик, украдкой смотрит на меня и тут же пристыженно и виновато отводит взгляд. — Снежана, да... боялась появления малышей.
Она запинается на слове «малышей».
— То есть ты хочешь сказать, — слова Михаила медленны и чёткие, — что Снежана тебя надоумила напасть на Веру и потыкать её в живот?
Он прищуривается на дочь.
— Я правильно понимаю?
Ксюша дёргается, будто он ударил. Она хватает край капюшона и натягивает его на голову. Ткань скрывает ее лицо.
— Ну, не совсем, — лепечет она из капюшона. — Она хотела... как-нибудь решить эту проблему. Хотела что-нибудь придумать.
Она затягивает шнурок на капюшоне, и тот стягивается вокруг её лица, обрамляя его, как кукольный капор.
— А я всё придумала... и не стала говорить. Просто решила действовать.
Она переводит взгляд на отца. Глаза блестят от слёз.
— Подумала, что нужно быть решительной и смелой. И ничего не бояться.
— Не бояться убить человека и сесть в тюрьму? — уточняет Михаил.
Его мрачный голос вздрагивает всего на мгновение, но я слышу тихий, едва уловимый испуг за судьбу дочери.
— Ксюша... ты чем думала?
Ксюша вдруг сдёргивает капюшон с головы. Её лицо — красное, злое, отчаянное. Она подаётся вперёд, к отцу, и выпаливает громко:
— Папа, я люблю Сашу!
Мы с Максимом удивлённо переглядываемся. Слишком резкий поворот. Слишком неожиданный. Только что говорили о ноже, о нападении, о тюрьме и вдруг «я люблю Сашу».
Михаил теряется под напором дочери. На секунду разглаживаются складки меж его бровей, как приоткрывается рот в немом вопросе.
— Какой, мать твою, Саша? — выдавливает он наконец.
Но Ксюшу уже понесло. Её прорвало, и остановить этот поток невозможно.
— Ты не понимаешь! — Она вскакивает со стула, обхватывает себя руками, будто ей холодно. — Если ты не будешь со Снежкой... то и мне не быть с Сашей!
На глазах наворачиваются крупные слёзы. Они срываются с ресниц и катятся по щекам. Ксюша шмыгает носом, размазывает слёзы ладонью.
— Вот чего я боялась, — шепчет она, глядя куда-то в стену. — Вот и всё. Боялась потерять Сашу.
— Саша, — задумчиво повторяет Михаил.
Он поднимает на Ксюшу шокированный и возмущённый взгляд. Его брови ползут вверх.
— Брат Снежаны, что ли?
Ксюша разводит руки в стороны — жест отчаяния и беспомощности.
— Вот видишь! Ты бы был против, чтобы мы были с Сашей. А Снежана обещала... — голос срывается, но она берёт себя в руки, — обещала, что сможет уговорить тебя. Чтобы мы с ним поженились.
