Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ) - Арская Арина

Максим смотрит на попугая. Попугай смотрит на Максима. Идиллия длится секунду.

— Гош... — только и выдыхает Максим. — Это же я.

Но Гоша уже не обращает на него внимания. Он резко поворачивает голову на сто восемьдесят градусов в сторону коридора, откуда доносится тихий, испуганный вздох.

Максим, почуяв неладное, мгновенно забывает про попугая. Он разворачивается и, широко шагая, выходит из спальни. Я слышу, как в гостиной испуганно ойкает Ксюша, а затем с силой захлопывается дверь гостиной.

— А это ещё кто? — возмущённый голос Максима доносится уже из коридора. — Я тебя видел. Выходи!

— О господи, — шепчу я и прижимаю ладонь ко лбу. Ладонь холодная, а лоб горит.

Оглядываюсь на Михаила. Он уже сел на край кровати, лениво потягивается, с хрустом разминает шею и плечи.

— А мне понравился твой сын, — одобрительно кивает он. — С характером. Мы с ним похожи в этом.

— Миша, — шиплю я. — Я тебя очень прошу, давай не усугублять ситуацию. Давай расскажем Максиму, как на самом деле обстоят дела. Без всех этих сплетен и глупостей.

Михаил смотрит на меня. Взгляд его тёмных глаз неожиданно становится серьёзным, без тени обычной насмешки.

— Хорошо, Вера, — кивает он. — Я буду максимально серьёзен.

Я ему не верю. Ведь в глубине его зрачковсё равно в вспыхивают нехорошие, лукавые искры.

— А ну открой дверь! — гремит из гостиной сердитый голос Максима.

— Не открою! — звонко, но с вызовом отвечает Ксюша. — Иди лучше подерись с моим папой, а меня оставь в покое! Мой папа любит драки, а я вот нет!

— Да не буду я с тобой драться! — в голосе Максима слышится искренняя растерянность. — С чего ты взяла? Ты же девчонка!

— Если ты не будешь со мной драться, — Ксюша, кажется, искренне недоумевает, — то зачем мне тогда тебе дверь открывать? Для чего?

— Просто... посмотрю на тебя! — Максим уже не рычит.

Я решаю, что пора вмешаться, но у самой двери спальни меня нагоняет Михаил. Его пальцы мягко, но настойчиво смыкаются на моём запястье, заставляя остановиться. Это прикосновение теплое и сухое.

— Твою дочку надо спасать, — шепчу я, пытаясь выдернуть руку. — Она там ляпнет что-нибудь...

Михаил не согласно качает головой и усмехается.

— Пусть знакомятся, — говорит он тихо, — и никого там не надо спасать.

— Я тебе всё равно не открою! — доносится из-за двери упрямое ворчание Ксюши. — Ведь если ты узнаешь, что я натворила, то точно полезешь драться!

Наступает тишина. Я замираю, прислушиваясь. Миша тоже слушает, склонив голову набок.

— А что ты успела натворить? — голос Максима звучит настороженно, но уже без прежней агрессии.

Пауза затягивается. Я слышу, как за дверью скрипит диван. А затем тихий, но отчётливый голос Ксюши:

— Я хотела убить твою маму… И наших… наших…

— Кого?

— Братиков… Или сестричек… А, может, там сразу братик и сестричка? Не знаю…

Глава 50

Я разливаю кофе по чашкам из белого фарфорового кофейника с тонким длинным носиком. Пар поднимается тонкими струйками, пахнет жжёным сахаром и корицей. За окном уже вовсю светит солнце, блики прыгают по столешнице, по хрустальной вазочке с клубничным вареньем и тарелке с блинами.

Ксюша на меня не смотрит.

Она сидит, сгорбившись, и нервно ковыряет ногтем угол стола. Губы искусанные, припухшие, взгляд направлен куда-то между тарелкой со свежими блинчиками и банкой клубничного варенья. Волосы растрёпаны, на щеке — розовая полоска от подушки.

Михаил же невозмутим.

Он сидит напротив меня. Рукава мятой рубашки закатаны, открывая мощные предплечья. И он чинно, по-профессорски, поедает яйцо всмятку.

Маленькой ложечкой он аккуратно ныряет вглубь, зачерпывает жидкий, оранжевый, маслянистый желток вместе с кусочком нежного белка. Отправляет в рот. Медленно жуёт. Прикрывает глаза от удовольствия.

Максим с нами так и не сел.

Он стоит у окна кухни, привалившись пятой точкой подоконнику. Ноги скрещены, руки тоже. Белая футболка обтягивает грудь, которая за этот год в Болгарии стала шире.

Видимо, начал ходить в тренажёрный зал.

Русые волосы чуть длиннее, чем я привыкла, падают на лоб. Он смотрит напряжённо: то на Ксюшу, которая усиленно делает вид, что она тут просто декорация, то на Михаила, который с наслаждением выскребает последние остатки яйца.

Наконец, Максим не выдерживает.

— Значит, она тебя пыталась убить? — Голос у него низкий, с хрипотцой. Он не кричит, но от этого вопроса у меня по спине бегут мурашки. — Убить и абортировать, — он кривится, — а ты вместо того, чтобы вызвать полицию…

Он делает паузу, смотрит на меня в упор. Серые глаза недоуменные и обеспокоенные:

— Ты её... накормила и спать уложила? Так, мама?

Я тяжело вздыхаю. Отставляю кофейник в сторону, он глухо стукается о столешницу. Придвигаю две чашки — одну к Михаилу, другую к Ксюше. Ксюша дёргается, будто я её ударить собралась.

— Максим, — начинаю я, но он меня перебивает.

— Потом пришёл он. — Максим резко указывает рукой на Михаила. Тот как раз доедает яйцо, аккуратно кладёт ложечку на блюдце и тянется к салфетке. — Вместо того чтобы отправить его вместе с дочкой-психопаткой восвояси, ты... — Максим шумно выдыхает. — Ты его тоже накормила и спать уложила?

— Ну, я бы не сказал, что она меня прямо уложила спать, — вдруг подаёт голос Михаил.

Я стреляю в него взглядом. Он вытирает уголки рта салфеткой, комкает её и кладёт на стол. Совершенно невозмутим. Доволен, как сытый медведь.

— Она бросила меня на полу кухни, — продолжает он, и в голосе проскальзывают нотки обиды. — И ушла спать.

Он отставляет рюмку-подставку с пустой скорлупой в сторону.

— А потом я, — Михаил поднимает на Максима глаза, в тёмных глазах пляшут искры лукавства, — храбро и коварно пробрался к ней в спальню. И лёг к ней под бочок.

Я делаю глоток кофе. Обжигаюсь. Горько.

— Миша, — внутри у меня начинает клокотать, — я же тебя просила быть серьёзным.

— И ты его не выгнала, — уточняет Максим, и брови его ползут вверх, — когда он залез к тебе в кровать... голым?

— Я был в трусах, — спокойно, даже с достоинством, отвечает Михаил.

Он тянется к стопке блинчиков, левой рукой, той, что ближе к тарелке. Аккуратно отделяет верхний, самый румяный, складывает его вчетверо, макает в варенье и отправляет в рот.

— Мужчина в трусах, — жуя, добавляет он, — не считается голым.

— Да ты что? — Максим вскидывает бровь, и в голосе появляется опасная, ехидная нотка. — А если бы я в одних трусах залез в кровать к твоей дочери?

Михаил перестаёт жевать.

С набитым ртом он медленно, очень медленно, разворачивает голову в сторону Максима. Жуёт. Проглатывает. Взгляд тяжёлый, ревнивый.

— Это моя дочь, — бубнит он с нажимом.

— А это моя мать, — отвечает Максим.

Михаил апивает кофе. Маленький глоток, ещё один. Ставит чашку на блюдце с едва слышным звоном.

— Это совершенно другая ситуация, — произносит он наконец.

— Ха! — Максим коротко, зло смеётся. — Другая ситуация. Хотел бы я посмотреть на твоё лицо, если бы ты зашёл в спальню к дочери, а там я в одних трусах обнимаю Твою дочь.

Я перевожу взгляд на Ксюшу.

Она сидит красная, как тот помидор. Красная шея, красные уши, красные щёки. Она не знает, куда себя деть. Хватает капюшон своей серой толстовки и натягивает его на голову, пытаясь спрятаться. Ткань натягивается, скрывая её лицо.

Потом, через секунду, она так же резко стягивает капюшон обратно на плечи, смущённо трёт нос и хватается за чашку с кофе. Прячется за фарфором.

Михаил смотрит на Максима с прищуром.

— Ты мою дочку знаешь всего час, — в его голосе прорезается настояща отцовскя ревность, — а уже собрался лезть к ней в кровать?

— А по твоим словам, у тебя с моей мамой ничего не было и нет, — легко парирует Максим, ухмыляясь, — но ты всё равно проснулся в её кровати в одних трусах.