Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ) - Арская Арина

Брови Михаила ползут дальше вверх по лбу. В глазах разгорается пламя отеческого возмущения, замешанного на ревности.

Он медленно, опершись рукой о край стола, поднимается.

— Вот уж из-за этого придурка, — голос низкий, вибрирующий от сдерживаемой ярости, — я тебя замуж не отдам.

— А Снежка бы тебя уговорила! — Ксюша вскидывает лицо к отцу, не отступая ни на шаг. — Уговорила бы, если бы не было у тебя Веры!

Она резко и обвиняюще скидывает руку в мою сторону.

— А сейчас, конечно, она тебя ни на что не уговорит.

— То есть… — Максим решает вмешаться.

Он отталкивается от подоконника, делает шаг в центр кухни.

— Ты напала на мою маму... ради любви?

Ксюша вздрагивает всем телом. Смотрит на Максима растерянно, будто в первый раз видит. Моргает несколько раз, и я замечаю, как краска медленно заливает её щёки от подбородка до самых корней волос.

Она отворачивается. Вздыхает.

— Да.

— Ты дура совсем, что ли? — Максим ухает.

Ксюша тут же переводит на него возмущённый взгляд. Ноздри раздуваются, губы сжимаются в тонкую линию.

— Это не любовь! — Максим решительно шагает к ней, тычет пальцем в её сторону, и я даже не успеваю вмешаться. — Ты просто чокнутая баба, вот и всё!

— А ты просто завидуешь, что тебя никто так не любил! — выпаливает Ксюша.

— Да, слава богу, что меня никто так не любил! — повышает голос Максим. — Я бы предпочёл, чтобы меня любили так, чтобы моя любимая, вместо того чтобы кидаться в тёмном подъезде на чужую мать с ножом... пришла ко мне и поделилась своими чокнутыми планами!

Он переводит дыхание, но не останавливается. Его несёт.

— Да и вообще... — он зло щурится на Ксюшу, — со мной бы тебе, например, вообще не стоило бы переживать о том, будем мы вместе или не будем. Разрешит тебе папочка быть со мной или нет.

Он указывает широким жестом на офигевшего Михаила.

— Потому что твой папочка, — Максим делает паузу, — пошёл бы в эротическое пешее, если бы я тебя любил. И тут бы я решал — будем мы вместе или нет. А не папочка.

Ксюша открывает рот, но Максим не даёт ей вставить ни слова.

— Поэтому ты бы даже и не подумала хвататься за нож ради меня!

— А ты зря недооцениваешь папочку, — медленно разворачивается в сторону Максима Михаил.

Голос его звучит угрожающе, но Максима этим не проймёшь.

— Ой, да брось, — Максим тоже разворачивается к нему и щурится. — Если мужик хочет быть с женщиной, то он будет с женщиной. И на остальных… на папочек, мамочек, бабушек, дедушек, дядечек, тётечек ему наплевать.

Он вновь разворачивается к молчаливой, ошарашенной Ксюше. Та стоит, вжав голову в плечи, и смотрит на него снизу вверх огромными глазищами.

— Что это за мужик такой? — Максим почти кричит. — Что это за мужик, которому надо разрешать быть с тобой? Которому надо разрешать любить тебя?

Он сглатывает, чтобы перевести дыхание, а затем его возмущение становится громче:

— Что вы, вообще, устроили со своими жизнями?! Один женится на той, кто ему в дочери годится, но при этом просыпается в кровати с другой, а потом устроивает заигрывания за завтраком в присутствии ее сына…

— Теперь ты меня решил повоспитывать?! — подает голос Михаил и сжимает челюсти, но Максим игнорирует его.

— Вторая ради какого-то соплежуя готова человека убить! — мой сын разводит руки в стороны. — Верещит о любви, но почему-то этого любимки сейчас и нет рядом! Почему?!

— Его тут нет, потому что я ему так и не позвонила! — шипит Ксюша.

— А почему не позвонила? — Макси хмыкает. — Тоже от большой любви, Ксюша?

Та распахивает глаза и ей совершенно нечего ответить.

Она придумала любовь к брату Снежаны.

Придумала, чтобы забыть о смерти мамы. Только истина в любви в том, что она не забывает.

Она помнит и оберегает.

Если бы вчера Ксюша перед встречей со мной помнила о маме, то она бы не стала кидаться на меня с ножом, но она отвернулась от матери.

Однако… свет этой вечной безусловной любви к ребёнку всё же вернулся к ней через меня. Через мои пельмени и через мои объятия.

Пусть Ксюша ещё этого не поняла, но её душа спасена, а Снежка… Снежка лишилась подруги. В этом я уже точно уверена.

Это её первая серьезная потеря, но потеряет ли она Мишу? Вот в чём вопрос.

Глава 52

— Какую же мы ерунду-то наворотили, доча, — медленно выдыхает Михаил.

Он опускается обратно на стул. Подпирает лицо кулаком и смотрит перед собой куда-то в район хлебницы с булками. Вид у него совершенно убитый.

Ксюша переводит взгляд с отца на Максима, а потом она делает шаг к нему.

— Ты просто хвастун! — заявляет она с вызовом. — Хвастаешься, набиваешь себе цену. Что-то я сомневаюсь, чтобы ты так стал бороться за меня. Все вы любите повыпендриваться!

Она подбоченивается.

— А что, удобно? Хвост распушил — и никакой ответственности. И ещё жизни поучаешь.

Максим смотрит на неё долго и пристально, а потом переводит взгляд на Михаила. То все так сиди и подпирает щёку ладонью.

— Короче, — говорит он, и голос его звучит ровно и деловито, — сегодня вечером твоя дочь идёт со мной на свидание.

Он поправляет ворот белой футболки и, не глядя на ошарашенную Ксюшу, выходит из кухни. Его шаги уверенно удаляются в сторону гостиной.

— Ни на какое свидание я с тобой не пойду! — кричит ему вслед Ксюша. — Ты меня понял? Потому что у меня парень есть!

— С этой минуты у тебя нет парня! — гаркает из глубины квартиры Максим.

— Так я не понял... — Михаил медленно приподнимается со стула.

О, до него дошло. Миша у нас немного тугодум.

В принципе, у меня теперь нет вопросов, как Снежке удалось охмурить этого глупого, потерянного после смерти жены мужика.

Миша оглядывается на меня. В его тёмных глазах горит смесь возмущения, ревности и полного офигения.

— Я не ослышался? Твой сын сейчас самым наглым образом позвал мою дочь на свидание?

Я массирую переносицу пальцами. Пальцы пахнут кофе и клубничным вареньем. Закрываю глаза на секунду.

Пусть я сейчас выказываю Мише вселенскую усталость, но я радуюсь. Если мой Максим заинтересовался Ксюшей, то он с концами вернется из Болгарии. Во всём надо искать плюсы и всегда надо быть на позитиве.

Я потом, возможно, внукам буду рассказывать, как их мама хотела меня порешить в подъезде, и буду много и зловеще смеяться.

— Миша, ты, главное, помни: в моём доме очень простые правила. В квартире не драться. Драться только на улице.

— То есть ты не против того, что твой сынок так резво решил окрутить мою дочь? — в его голосе отцовское негодование зашкаливает.

Я убираю руку от лица. Смотрю прямо в его удивлённые, сердитые глаза.

— Ну... если не ты, — я выдерживаю многозначительную паузу, — то хотя бы он вправит твоей дочери мозги.

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Вот ты не справился с этой задачей.

Глаза Михаила темнеют. Он пристыжённо отворачивается, накрывает лицо широкой ладонью. Медленно выдыхает. Весь сникает, будто из него выпустили воздух.

— И опять я не могу с этим поспорить, — глухо доносится из-под ладони.

Он резко убирает руку, поднимается со стула. Расправляет рукава мятой рубашки, застёгивает манжеты. Края рубашки заправляет в брюки. Движения чёткие, почти автоматические.

Выходит из кухни.

— Ты всё-таки надумал драться с моим сыном?

Михаил оглядывается в дверях. В его взгляде проскальзывает усталость и какая-то обречённая решимость.

— Нет. Я поеду побеседую с моей невестой.

Он криво усмехается одними уголками губ.

— Мне очень интересно, как она хотела решить проблему нашей двойни.

— Вряд ли что-то хорошее, — усмехаюсь я и тянусь за последним блинчиком.

Он самым румяный, самый аппетитный, с хрустящими кружевными краями.

— У тебя хороший аппетит, — вдруг говорит Михаил.

Я замираю с блинчиком в руке. Жду подвоха. Сейчас он скажет что-нибудь про мой возраст, про то, что пора бы уже следить за фигурой, про то, что «в твои годы, Позднякова тебя от блинчиков разнесёт как бегемота...».