Потом приглаживает волосы. Сначала правую сторону, потом левую. Движения четкие, почти автоматические. И вдруг замирает.
Поднимает голову.
Смотрит прямо на мое окно.
Я знаю, что он не может меня видеть. Свет на кухне выключен, я стою в темноте, за занавеской, шестой этаж… Нет, он не может меня видеть.
Но мне кажется, что его взгляд находит меня в этой темноте. Пробивает стекло, занавеску и стреляет прямо в мои глаза.
У меня такое чувство, что мое сердце сейчас разорвет грудную клетку.
Бух. Бух. БУХ. Слишком громко, слишком быстро, слишком отчаянно. Мне кажется, что оно сейчас выпрыгнет у меня изо рта, а затем разобьет оконное стекло и упадет прямо в руки Михаила Валентиновича. Шлепнется в его огромные ладони и измажет их горячей кровью.
Когда в последний раз оно билось так?
Тогда, когда у меня случился первый поцелуй с Юрой.
А сейчас Миша даже не коснулся меня. Просто стоит внизу, пьяный, лохматый, в мятом пиджаке и смотрит в мои окна.
И всё.
Этого достаточно.
А он стоит.
Стоит и смотрит.
Я не знаю, сколько это длится. Может, пять секунд. Может, минуту. А может, час.
Я чувствую, как сердце начинает биться на той опасной границе, за которой меня ждёт уже не тахикардия, а инфаркт.
Я не хочу умирать.
Господи, я абсолютно, категорически не хочу сейчас умирать. У меня Гоша. У меня ипотека. У меня сын в Болгарии, который должен привезти мне невестку и внуков, и я должна этих внуков нянчить, баловать и водить в зоопарк.
А еще в голову опять лезут мысли о двойне…
Поэтому я легонько, почти ласково, бью себя по правой щеке.
Шлёп.
Внизу Михаил Валентинович поднимает руку и тоже бьет себя по правой щеке.
Я замираю.
Это случайность. Совпадение. Никакой мистики.
Я бью себя по левой щеке.
Михаил Валентинович тоже бьет себя по левой.
Так, проверим: между нами правда существует ментальная связь?
— Миша, — шепчу я в стекло мой тихий приказ. — Поднимайся уже.
Михаил Валентинович внизу тяжело, по-медвежьи, переставляет ноги. Первая ступень крыльца. Вторая. Он спотыкается, вскидывает руки, ловит ранвовесие и преодолевает третью ступень.
Я вспоминаю про домофон.
Домофон у меня старый. Звонок у него — как пожарная сирена. Этот звук разбудит не только Ксюшу, но и всех моих соседей.
Я хватаю телефон.
Нахожу имя в контактах — «Градов М.В.». Надо бы переименовать, но как? Мистер Медведь? Надо подумать.
Он замирает на верхней ступени крыльца, когда телефон в его кармане начинает вибрировать. Я вижу, как он шарит по пиджаку и находит телефон в правом кармане брюк.
Прикладывает смартфон к уху.
— Знаешь, Позднякова, — раздается в трубке его голос. — Меня даже мать так не контролировала, когда мне было шестнадцать.
Я молчу. Прижимаю телефон плотнее к уху, боюсь дышать.
— Хотя, — он делает паузу, и я слышу, как он сглатывает. — В шестнадцать меня стоило контролировать. И можно было даже посадить на цепь.
В его голосе проскальзывает самодовольство. Эх, я бы хотела знать, каким он был в шестнадцать лет.
— Код домофона, — говорю я. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, и строго. — Три. Шесть. Семь. Один.
— Три. Шесть. Семь. Один, — послушно, как в замедленной съемке, повторяет он.
И я не могу сдержать улыбки.
Он приехал.
Целый и невредимый. Живой.
Он меня послушался.
Боже, как я этому рада, ведь моя интуиция сейчас шепчет, что если бы он всё же сел за руль, то Ксюша бы стала круглой сиротой.
От этой мысли мне становится дурно и холодно, будто в мой затылок морозно выдохнула сама смерть:
— Уберегла старого дурака.
Глава 45
Михаил
Жёлтый хохолок Гоши медленно поднимается, распускается веером. Пернатый бандит начинает покачиваться вперёд-назад. Теряет терпение.
Я достаю из кармана брюк тяжелый перстень и медленно протягиваю его Гоше с молчаливой торжественностью.
Стараюсь не шататься и не позориться перед Гошей. Указательным и большим пальцем держу перстень на вытянутой руке.
Гоша поворачивает голову. Смотрит одним глазом. Смотрит другим.
Его хохолок расправляется ещё шире. Он перестаёт раскачиваться. Замирает.
В прихожей тихо. Вера не вмешивается.
Гоша медленно тянет клюв к перстню. Кончик клюва касается чёрного агата.
Тук.
Пауза.
Тук.
Он отстраняется. Снова смотрит одним глазом. Потом другим.
И выдаёт вердикт:
— Нр-ррр-равится.
Я выдыхаю с облегчением.
— Ну, слава Богу, — шепчу я.
Гоша ловко и грациозно подхватывает перстень клювом. Затем расправляет крылья и взмывает под потолок прихожей.
Бело-жёлтые перья рассекают воздух. Он делает широкий плавный круг и скрывается за приоткрытой дверью, за которой царит тихая тьма. Через пару секунд оттуда доносится его приглушённое, почти ласковое воркование:
— Я вер-ррр-нулся. С подар-ррр-ком.
Тьма отвечает сонным, неразборчивым и роднфм бормотанием. Я узнаю эти интонации. Это моя Ксюша.
Делаю шаг вперёд.
Путь мне преграждает Вера.
Скрещивает руки на груди плотнее. Смотрит снизу вверх и хмурится.
— Что, опять не так, Позднякова? — спрашиваю тихо.
Она молчит. Только прищуривается сильнее.
— Твой бешеный попугай выкуп принял, — я киваю в сторону двери, за которой скрылся Гоша. — Значит, я могу забрать дочь?
— Нет, — отвечает она. — Не можете.
Голос ровный и спокойный без капли сомнения. Дочь она мне не отдаст.
Я теряюсь.
Сглатываю. Почему-то начинаю озираться по сторонам, будто ищу поддержки у воображаемых друзей. Задерживаю взгляд на куртках, что висят на вешалке у двери, но они молчат.
Я вновь смотрю на эту наглую, упрямую заразу Позднякову.
И меня начинает покачивать.
Дышу тяжело и ничего не понимаю.
— Ксюша спит, — говорит Вера. Чётко, по слогам, будто ребёнку объясняет. — И её сейчас нельзя будить, Михаил Валентинович. У неё был нервный срыв. Сейчас ей нужно восстановиться.
— Что-то ты, Позднякова, сегодня много командуешь мной, — заявляю я.
Пытаюсь встать прямо. Выпрямить спину, расправить плечи. Быть грозным боссом, альфа-самцом, отцом, который пришёл за своим ребёнком.
Но меня снова покачивает.
Прихожая Поздняковой плывёт перед глазами. Пол уходит из-под ног. Стены съезжаются и разъезжаются.
Только лицо Поздняковой остаётся чётким.
Вдруг я понимаю: оно слишком близко.
Так близко, будто мы сейчас собрались... целоваться.
А я и не против.
Сегодня днём я узнал уровень упругости пятой точки Поздняковой. Провёл тщательное, почти научное исследование. Теперь нужно продолжить мои изыскания.
Я должен узнать, какие на вкус губы у Поздняковой.
Надо сказать, сейчас они визуально меня интригуют. У губ Поздняковой правильный, чёткий рисунок. Они не тонкие, но и не чересчур пухлые. Верхняя чуть тоньше нижней.
И ямочка под носом… выразительная, глубокая, невероятно соблазнительная.
Я даже представляю, как при поцелуе покусываю эту верхнюю губу. Чуть-чуть. С нежностью..
Да. Я определённо должен её поцеловать. Должен узнать, какие у неё губы на вкус. В них больше мягкости или упругости? И будут ли они мне сопротивляться?
Я наклоняюсь.
Медленно. Осторожно.
В глазах Поздняковой читаю недоумение.
Я уже близко. Совсем близко. Приоткрываю рот.
И теряю равновесие.
Моё тело решает, что стоять на двух ногах для меня — непозволительная роскошь. Я заваливаюсь вперёд.
Губы скользят по мягкой, тёплой щеке Поздняковой.
Она испуганно ойкает.
А затем толкает меня в грудь, разворачивает и припечатывает к стене.
— Вы едва на ногах держитесь, Михаил Валентинович! — возмущается она шёпотом.
Её ладони упираются мне в грудь. Чувствую тепло её пальцев. Я хочу, чтобы ее руки спустились ниже.
И, кажется, она не поняла, что я только что планировал сделать.
