Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ) - Арская Арина

— Я воображаемая мать ваших будущих детей, — говорит она. Старается говорить спокойно, но я слышу — у неё голос дрожит.

От гнева? Или не только? Кажется, я улавливаю в её интонациях что-то ещё. Беспокойство? Тревогу за мою безопасность на дороге? О, это так… мило.

— Воображаемая мать моих будущих детей, — медленно, растягивая слова, повторяю я за Поздняковой. И вздыхаю. — Это очень уважительная причина мне что-то запрещать, Позднякова.

Потираю переносицу и вновь смотрю на небо.

— Тогда я к тебе пойду пешком, — говорю я, глядя на звёзды. Они пляшут в моих глазах, расплываются в светящиеся круги. — Сейчас немножко отдохну и пойду пешком. Обещаю.

— Вы знали, что человечество давно изобрело такси? — ехидно спрашивает Позднякова. И, кажется, я даже вижу, как она зло прищуривается там, у себя в квартире, глядя перед собой на спящую Ксюшу. — Вам просто надо вызвать такси.

— Настоящие мужики на такси не катаются, — заявляю я с пьяной, глупой гордостью.

На той стороне воцаряется на несколько секунд недоумённое молчание. Затем слышу её разочарованное цыканье.

— Вот знаете, со стороны вы, Михаил Валентинович, создаёте образ человека умного, — говорит она, — но при более близком знакомстве выясняется, что вы, Михаил Валентинович, лишены определённых извилин в мозге.

— Позднякова, ты меня сегодня только и делаешь, что оскорбляешь, — раздражённо всхрапываю я. — То назвала мои «колокольчики» седыми, то теперь называешь меня тупым.

Делаю вдох.

— Я бы на твоём месте сейчас язычок бы немножко прикусила, — рычу я. — А то я сам сейчас сяду за руль, ты меня поняла?

Позднякова молчит. Я тоже молчу, прислушиваясь к тишине в трубке. Потом не выдерживаю и спрашиваю:

— Почему ты мне ничего не отвечаешь?

— Ну, я же язычок прикусила, — слышу я её голос, и у меня опять от ее голоса мурашки пробегают. — Как вы и велели.

— Вот то-то же, Позднякова.

Одно рукой придерживаю телефон у уха, а второй угрожающе трясу указательным пальцем перед невидимой поздняковой:

— Сразу видно, что давно тебя мужик не воспитывал.

И в этот момент чувствую недоброжелательное присутствие.

Отталкиваюсь плечом от машины и оглядываюсь.

С крыльца торопливо, почти бегом, спускается Снежана. Она накинула на плечи свою короткую чёрную курточку. Бежит ко мне босоногая. Очень беззащитный образ, но в то же время очень зловещий.

Я сбрасываю звонок Поздняковой, даже не попрощавшись. И начинаю в пьяной, лихорадочной спешке искать среди контактов сохранённые номера такси.

Пальцы меня не слушаются, толстые и неповоротливые. Надписи, строчки в телефоне пляшут и размываются перед глазами.

А Снежана уже совсем близко. Подбегает, и от неё волной накатывает знакомый сладкий яблочный парфюм.

— Любимый, — с придыханием шепчет она.

Мягко, но настойчиво обхватывает мои ладони своими. Её пальцы холодные, тонкие.

Я весь вздрагиваю от её нежного, но цепкого прикосновения. И где-то в глубине груди, под слоями похмелья и раздражения, вспыхивает искорка страха перед этой хрупкой, красивой, непредсказуемой девочкой.

Могла ли она подговорить мою дочь на нападение?

— Любимый, — повторяет она, и в её голосе теперь нет слёз, только тихая, почти святая покорность. — Извини, я была не права.

Снежана слабо и печально улыбается. Её лицо в свете уличного фонаря кажется фарфоровой маской, но в огромных голубых глазах проскальзывает тихое, девичье отчаяние перед моей мужской жестокостью, холодностью, невниманием.

И этот взгляд… Чёрт возьми, теперь вместо страха и холодного подозрения я чувствую в груди острый, ядовитый укол вины.

Она ведь просто хочет любви и внимания от своего любимого буки «Мишеньки».

— Я тогда буду ждать вас с Ксюшей тут, — говорит она тихо, всё так же вглядываясь в мои глаза, будто пытаясь прочитать в них свое будущее.

И вина в моей груди разрастается, пускает корни. К вине добавляется тягучая, противная жалость.

Снежана, моя невеста, будет вынуждена сидеть одна в этом пустом, проклятом доме, полном теней прошлого, и ждать, когда я вернусь к ней с моей сумасшедшей дочерью.

— И я, правда, ничего не знала о том, что Ксюша решит напасть на Позднякову, — шепчет Снежана, не отрывая взгляда. Её губы слегка дрожат. — Ты мне веришь, Миша?

Голос её становится ещё тише, ещё беззащитнее.

Я закрываю глаза на секунду. В голове — каша.

— Если бы ты знала о желании… зарезать Позднякову, — с трудом выдавливаю я, — то ты бы… да ты бы рассказала мне. Я так думаю… надеюсь…

— Конечно, рассказала бы, — она тут же, быстро кивает. — Я же люблю тебя, Миша. Я не хочу, чтобы с тобой или с Ксюшей случилось что-то плохое.

Она сжимает мои руки крепче. Её ладони стали чуть теплее.

— Раз ты мне веришь, то и я должна тебе доверять, — говорит она с какой-то новой, недетской серьезностью. — Я отпускаю тебя к Поздняковой.

И прежде чем я успеваю что-то промычать в ответ, она ловким движением вытаскивает из кармана курточки связку ключей. Моих ключей от моей машины. Они зловеще поблёскивают в её тонких пальцах.

Зрительного контакта она не разрывает. Смотрит мне прямо в глаза, вкладывая холодные ключи в мою ладонь.

— Ты можешь ехать, — говорит она. И повторяет, как заклинание: — Я тебе верю, Миша.

Я смотрю на ключи. Потом на лицо Снежаны. На эту смесь покорности, хитрости и настоящего страха потерять меня. Мозг, отяжелевший от алкоголя и эмоций, медленно обрабатывает вербальную и невербальну информацию.

— Я… такси вызову, — наконец выдавливаю я, опуская взгляд на экран смартфона. — Позднякова права, а то Ксюша ещё и без отца останется, а ты… — я поднимаю взгляд на Снежану, — без свадьбы и жениха. Ты ведь этого не хочешь?

— Не хочу, — шепчет она и, встав на цыпочки, быстро-быстро целует меня в уголок рта. Её губы мягкие и липкие от блеска. — Мы всё наладим.

Глава 44

Стою у окна в кухне в темноте.

Михаил Валентинович сказал «еду». Это было тридцать минут назад.

Тридцать минут назад.

В моей голове за это время умер уже четырнадцать раз.

Сначала я представляю его внедорожник — огромный, черный, полированный до зеркального блеска.

И этот внедорожник перевернулся. Он лежит на боку. Стекла высыпались из оконных проемов и блестят на асфальте ледяной крошкой. Капот смят гармошкой, из-под него валит пар — или дым, я не знаю.

Затем мое воображение рисует мигалка скорой. Я слышу вой сирены, от которого закладывает уши.

Спасатели в желтых жилетах разрезают металл гидравлическими ножницами. Красное пятно расползается по серому асфальту, и оно гораздо темнее, чем я думала. Не алая кровь, а густая, почти черная жижа.

Они вытаскивают Михаила Валентиновича.

Тело — безвольное, тяжелое, руки свесились, а голова запрокинута. Глаза закрыты. Седина на висках залита чем-то мокрым и блестящим. Идеальный костюм порван, а на белой рубашке расползаются алые, быстро темнеющие разводы.

— Если ты посмел сесть за руль пьяным, — шепчу я в стекло, и голос мой сипит, срывается, — я тебя с того света достану, козлина. Голову тебе оторву.

Стекло запотевает от моего дыхания. Я стираю влагу пальцем, вглядываясь в темноту двора.

Я не грызла ногти с двадцати трёх лет. Нервничала перед получением диплома. Диплом получила, а после и ногти отрастила.

Отдергиваю руку ото рта.

Желтый яркий свет разрезает темноту со стороны проспекта, скользят по мокрому асфальту, отражаются в лужах тысячью мелких бликов.

Задерживаю дыхание.

Машина сворачивает во двор. Медленно, осторожно, будто водитель боится спугнуть ночь.

Белый хэтчбек, а на крыше — желто-черныешашечки такси

Такси. Он взял такси!

Я вижу, как открывается задняя левая дверь и на улицу неуклюже, как медведь из тесной берлоги после зимней спячки, вываливается Михаил Валентинович.

Он выпрямляется. Прижимает ладони к лицу и трет глаза, будто пытается стереть с них пелену.