Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ) - Арская Арина

Отворачиваюсь от Снежаны и задумчиво окидываю гостиную взглядом. Глаза выхватывают детали: серебряную рамку с фото Аллы, приоткрытую дверцу барной стойки, тень от торшера на стене.

Думаю о том, какой подарок привезти попугаю.

Господи. Дожился. Я серьезно раздумываю над чем, что подарить попугаю. Попугаю!

Но лучше я буду думать о Гоше и о выкупе за мою дочь, чем о прошлом. О фотографиях. О покойной жене. О том, какими мы были в молодости — глупыми, бесстрашными, влюблёнными. Вся жизнь была впереди, а сейчас… сейчас я должен придумать подарок для придурочного гоши.

— О, — вдруг говорю вслух. — Кажется, придумал.

Торопливо, немного шатаясь, выхожу из гостиной. Снежана что-то кричит мне вслед, но я уже не слушаю.

Поднимаюсь по широкой дубовой лестнице на второй этаж. Направляюсь в сторону спальни.

Через минуту я хахожу в гардеробную. Просторная комната, освещённая мягкой светодиодной лентой. Ряды костюмов, рубашек, полки с обувью.

Подхожу к массивному комоду из тёмного дерева. Выдвигаю второй ящик — он двигается тяжело, но плавно. Среди аккуратных коробок с запонками, зажимами для галстуков и шёлковых платков нащупываю то, что искал: дубовую шкатулку без опознавательных знаков, просто гладкую, полированную.

Открываю её. Внутри, на бархатном ложементе, беспорядочно разбросаны те украшения, которые я давно не ношу: массивные браслеты, цепочка, запонки без пары, старинные часы на цепочке, несколько колец.

Из всего этого разнообразия я выхватываю массивный перстень.

Слишком большой, слишком грубый. Белое золото, тяжёлое, вульгарное и венчает это безобразие крупный чёрный агат с кривой, небрежной огранкой. Он поглощает свет, не отражает его.

Его подарил мне мой отец, вредный старый дед. Преподнёс мне эту гадость на тридцатипятилетие. Помню его самодовольную ухмылку, когда я открыл футляр. «Носи, сынок. Солидности добавит».

После этого подарка я отказался от перстней вообще. Понял, что это его новая забава: на каждый повод дарить мне уродливые, дорогие кольца.

Не из дурного вкуса. Нет. Со вкусом у отца всё в порядке. Это чистая вредность и желание посмеяться над моим когда-то щегольским и молодым пристрастием к украшениям. Ему удалось меня отучить от золота на пальцах.

И теперь я этот перстень… отдам такому же вредному попугаю.

Хмыкаю.

Да, между Гошей и моим папой определённо есть схожесть в характере.

Прячу перстень в карман брюк.

Слышу лёгкие шаги. Оборачиваюсь.

В дверях гардеробной стоит Снежана. Она уже успела снять кожаную курточку. Стоит передо мной в полупрозрачной шёлковой рубашке цвета шампанского. Через тонкую ткань отчётливо прорисовывается чёрное кружево лифчика. Ноги босые. Волосы растрёпаны, но это только добавляет ей какого-то развратного шарма.

Поэтому я понимаю, что она специально растрепала волосы.

Она, конечно, прекрасна, но абсолютно не вовремя.

Её глаза снова наполняются слезами.

— Тогда я поеду с тобой вызволять Ксюшу, — говорит она.

— Ты только помешаешь, — прохожу мимо неё, раздражённо поправляя воротникрубашки. Я резко пахну потом. Оглядываюсь через плечо. — Мало того, что мне придётся выкупать мою дочь у попугая, так ещё придётся потом и отбивать тебя от него. Неужели ты правда хочешь быть лысой невестой в парике?

Выхожу из гардеробной, шагаю через просторную спальню. За мной торопливо, на носочках, бежит Снежана.

— Ты просто сейчас хочешь избавиться от меня! И ищешь повод, чтобы один поехать к этой… старой падле! — Срывается на крик.

Я останавливаюсь посреди комнаты. Раздражение внутри раздувается, как раскалённый шар, обжигает изнутри. Сжимаю кулаки.

— Ну, ты действительно там будешь лишняя, — говорю я, стараясь звучать ровно. Не получается. Слова выходят сдавленными, злыми. — Снежа, я сейчас не в настроении.

Иду дальше, в коридор. Снежа не отстаёт. Бежит за мной, рыдает, размазывает по лицу слёзы и тушь. Переигрывает.

Она начала слишком много истерить. Слишком много плакать. Слишком много напряжения стало рядом с ней.

Она больше не радует. Не отвлекает от мыслей. Не справляется со своей ролью лёгкой, сладкой и ласковой отдушины. Начала права качать.

— Миша, — догоняет меня, хватает за рукав пиджака. — Если ты сейчас поедешь к Поздняковой один, без меня…

Голос дрожит. Она судорожно выдыхает.

Я резко останавливаюсь и оборачиваюсь к ней. Смотрю сверху вниз. Мне даже любопытно.

— То что? — спрашиваю глухо.

Молчит. Смотрит на меня, не моргая. По её щекам текут и текут новые слёзы, оставляя блестящие дорожки на коже. В её глазах мелькает страх страх, что ультиматум не сработает.

Я знаю, что она хочет сказать.

Она хочет сказать, что разорвёт помолвку. Что свадьбы не будет, но она боится, что я соглашусь.

Я смотрю на неё. На полупрозрачную рубашку, на очертания кружев. Ничего не чувствую. Только усталость и желание поскорее увидеть дочь.

— Я могу вас с Ксюшей подождать в машине, — наконец сдавленно говорит она, понимая что бессмысленно сейчас бросаться ультиматумами. — Ты заберёшь Ксюшу, и мы поедем домой. Я не буду мешаться.

— Знаешь, — говорю я, прищуриваясь. Снежана бледнеет. — Я вот совсем не понял, зачем моей дочери нападать на Позднякову. И вы ведь вроде как лучшие подружки. Она неужели тебе ничего насчёт этого не говорила?

Глава 43

Михаил

Шарюсь по карманам в поисках ключей от машины, но их не нахожу ни в пиджаке, ни в брюках. Ключей нет.

Я морщусь. Голова гудит. Язык прилип к небу, а взгляд все еще периодами размывается.

С тяжёлым вздохом откидываюсь на спинку сиденья и начинаю постукивать напряжённо, нервно кончиками пальцев по прохладной коже руля.

Возвращаться в дом, где сейчас, наверное, размазывает по лицу новые слёзы и сопли Снежана, я совершенно не хочу. Она опять предпримет попытку меня задержать.

И я почему-то почти уверен: ключи от машины она же и умыкнула. Спрятала. Маленькая, хитрая тактика.

Кстати, на мой вопрос, почему она была не в курсе планов моей дочери о нападении на Позднякову, она ответила, что ничего не знает. Мол, такими «планами» Ксюша с ней не делилась.

И смотрела при этом на меня слишком честными, слишком широко раскрытыми голубыми глазами.

Опять тяжело вздыхаю. Не выдерживаю духоты. Дёргаю ручку, неуклюже вываливаюсь из машины под вечернее небо.

Холодный воздух бьёт в лицо, щиплет кожу. Над головой — чёрное бархатное полотно, усыпанное яркими, ледяными звёздами.

Поднимаю лицо. И спрашиваю, тихо, сипло, себе под нос:

— И что мне теперь делать?

И небеса, как будто дожидаясь моего вопроса, отвечают мне немедленно. Не голосом с неба, а вибрацией в кармане брюк.

Я вздрагиваю. Торопливо, почти выронив, вытаскиваю телефон. Экран слепит в темноте. На нём крупными буквами: ЗАРАЗА ПОЗДНЯКОВА.

Губы сами растягиваются в кривую ухмылку. Что же это выходит, небеса решили поговорить со мной через Верочку? Ну что ж, я послушаю, что они мне сейчас скажут.

Принимаю звонок, прикладываю холодный пластик к уху.

— Что? — хриплю я.

— Вам нельзя за руль, Михаил Валентинович, — строго, без предисловий, заявляет она. Голос чёткий. — Признавайтесь, вы же пьяный.

— Ничего подобного, — бормочу я и сам слышу, как язык заплетается, становится ватным и непослушным. — Я совсем не пьяный.

— Я же слышу, Михаил Валентинович, что у вас язык заплетается, — сердито парирует Вера. Выдерживает серьёзную паузу, и я почти физически чувствую, как она там, на том конце, поджимает губы. Затем повышает голос на полтона выше, и в нём появляются металлические приказные нотки. — Я вам запрещаю садиться за руль пьяным.

Это уже слишком. Во мне вспыхивает знакомое острое возмущение.

— А ты кто такая, чтобы мне запрещать? — интересуюсь я, и сам слышу, что слова выходят медленными.

Приваливаюсь спиной к холодному боку машины, потому что и стоять мне тяжело.