Ты не опоздал (СИ) - Волкова Дарья

Только не мастак Богдан в переписках. Поддерживать отношения на расстоянии, решать вопросы по телефону – не его история. Рабочие вопросы по телефону можно решить. Когда дело касается человека – ничего ты не решишь по телефону. Человека видеть надо. Чтобы в глаза посмотреть. Чтобы обнять.

Это и стало навязчивой идеей. И как только все худо-бедно стабилизировалось, Богдан сорвался в аэропорт. Только бы погода не подвела, а она в это время года уже может.

Не подвела. Но ударило с другой стороны.

Он сразу понял, что с Ариной что-то случилось. Слишком бледная. Глаза запавшие и какие-то… загнанные. Первая мысль – что этот ее малолетка что-то учудил. Богдан какой-то внутренней чуйкой ощущал, что Арина этого Руслана к себе больше не подпустит. Знал – и все. Что с двумя сразу крутить – не ее история. Но это Арина такая. А что за человек этот парень – этого Богдан не знал. А если он тут что-нибудь выкинул… Обжигающая ярость на секунду полоснула остро по глазам.

А все оказалось гораздо страшнее. Проще. И страшнее.

О том, что Арина могла забеременеть, стоило бы подумать. А он не подумал. Теперь, задним числом, не мог вспомнить, почему. Не был Богдан беспечным в вопросе контрацепции. Но вот уже второй раз женщина от него беременна, хотя он этого не планировал. И если в первый раз его развели, как мальчика – хотя он таким и был, то сейчас… Сейчас он во всем виноват сам.

Хотя тут не вопрос вины. Нет. Если бы все пошло так, как задумано природой – кто бы говорил о вине? Ну, может, Арина бы его в чем и обвинила – но Богдан бы убедил ее, что все хорошо. Что все к лучшему. Для него такой результат стал бы неожиданным, но… Но не огорчительным. Вот так, да.

Только результат и во второй раз вышел нулевой. Первая мысль – парадоксальная. Что, может, с ним что-то не так? Может, он бракованный какой-то? Что две разные женщины не могут от него выносить ребенка? Только оглушающей неожиданностью слов Арины можно было объяснить эти мысли.

Ее надрывный крик высветил то, что сейчас было самым важным. Ее боль, ее отчаяние. Когда это случилось?! Явно не сегодня. Была в больнице. Была операция. И не сказала!

Да что ж так все в одно время-то, а?! Не зря сердце было неспокойно, не зря. Ну все. Теперь он без Арины не уедет. Как он это будет проворачивать, Богдан понятия не имел. Знал только одно – в таком состоянии оставить ее нельзя. А пока – переключиться на что-то простое, понятное. Например, на завтрак. Должны же они, в конце концов, поесть яичницы с помидорами.

И в этот раз не получилось…

Он слушал – и не верил. Слушал – и сердце словно сначала заледенело, замедлилось, почти остановилось. А потом заколотилось, как будто в последний раз.

Так и знал. Так и знал!

Что он там думал – как специально все в одно время? Вот сейчас все точно слепилось. Кто-то там наверху намешал в его жизни этот дикий коктейль. Зачем?!

Ехать надо, это не обсуждается. Арину как оставить?! А никак. Надо брать с собой. Да, у него не будет времени, совсем. Да что там времени… Оно утекало, физически утекало вот прямо сейчас, в эти секунды. Но все равно ее оставлять тут нельзя. Что-то мелькнуло про «В горе и в радости, в болезни и в здравии». Тот, кто это придумал, знал, о чем говорит.

Только вот Арина так не считала.

А время утекает. С каждой секундой. В ней говорит обида, наверное. И общее немощное физическое состояние после операции. А там, далеко – дымящиеся руины.

Там без него не справятся. А тут у Арины есть Сашка, Зинаида, родители. А Богдан… А у него вообще в перспективе непонятно что.

Уехал. Потому что должен был.

Есть такой опыт, которого ты с огромным удовольствием бы избежал. Но небесному бармену виднее, чем тебя угощать. И вот ты узнаешь, что можно от одной боли сбегать к другой. С одной беды переключаться на другую.

И когда ты едешь из больницы, после встречи с родственниками и врачами, ты думаешь о том, как она там? После того, как сама побывала в больнице? А когда звонит Сашка и горячо убеждает, что они отобьются, и что он подготовит документы, ты спрашиваешь его, как сестра. И он отвечает: «С Ариной все в порядке».

Может, и правда, все в порядке? Может, ей, и правда, лучше быть от него подальше? Что он ей хорошего принес, в конце концов? Беременность эту… трубную. Из-за которой Арина в больницу попала. Да у Богдана у самого сейчас надо головой висит угроза уголовного дела. Тут и прокуратура, и следственный комитет, и министерская комиссия и вообще – полный букет. Начальство в экстренную заграничную командировку испарилось, так что Богдан Тамбовский тут сейчас перед всеми – и швец, и жнец.

Может, Арина поэтому и не поехала с ним. Нет, только не она. Хотя…

Нет, об этом думать было вообще невозможно. Текущих дел хватало. Каждый день – день сурка. И так – вся неделя. Которая, завершившись, подвела некий итог. Завалы разобраны. Погибший – похоронен. Все, кто в больнице – стабилизированы. Начальство из своей экстренной командировки шлет депеши и запрашивает отчеты. В понедельник – в прокуратуру.

А сегодня – можно, наконец, выспаться.

Да только не получилось.

Ночные звонки в дверь – не к добру. Он был уверен в этом твердо.

А оказалось…

Как ты тут оказалась? Как? Как?!

Сашкины протоколы дали ответ на вопрос. Ответ, который был Богдану не нужен. Он хотел получить другой ответ.

И он его получил. Когда Арина вдруг сама притянула его за шею и шепнула:

– Пожалуйста… Пожалуйста, не прогоняй меня…

Он замер. Только папка вдруг выскользнула из его пальцев и с шелестом шлепнулась на пол.

Прогонять? Тебя? Прогонять?!

Он молчал, но Арину будто услышала поток его сумбурных, бессвязных мыслей. Или ей все сказал стук его сердца, которое колотилось, словно не ночь глухая на дворе, а финал марафона. Арина медленно провела по его шее, затылку, зарылась пальцами в волосы. И шепнула на ухо:

– Тамбовский, не тупи. Обними меня. Я так долго к тебе добиралась.

***

Я вижу – даже не вижу, скорее, чувствую – как Богдан измучен. Сколько ему пришлось вынести за эти дни. Собственный эгоизм становится противен. А уж эти его слова про «пожалеть»… Какой же ты дурак, Богдан Тамбовский, если мог так подумать. Жене твой бывшей простительно, она не слишком умна. Но ты-то… Ты-то, мой хороший, как мог такое подумать?

Впрочем, я сама дала повод.

И все отходит на второй план, кроме одного. Дать ему понять, почувствовать, что я с ним. Это самое главное. Я с ним. Он со мной. Мы вместе. И со всем справимся. И с моей бедой, и с его. Они у нас теперь общие.

Как общим становится и пространство вокруг нас, и воздух, которым мы дышим – когда Богдан, наконец, обнимает меня. А когда он наклоняется и целует меня – общим становится все. Нет его, нет меня. Есть мы.

Наш поцелуй жадный. Когда он все-таки заканчивается, Богдан о чем-то спрашивает меня. Его шепот хриплый и неразборчивый, а я вообще после поцелуя будто оглохла. О чем ты спрашиваешь? Я не слышу. Но, кажется, понимаю. А его голос становится громче.

– Пожалуйста… Пожалуйста…

И ты еще спрашиваешь…

Мой беззвучный ответ он считывает. И начинает лихорадочно расстегивать мою куртку. Ботинки стаскиваем вместе – я один, он другой. И каждая секунда, каждый вздох словно подгоняет нас.

Не даю ему поднять меня на руки, перехватываю ладонь. Хочу сама, своими ногами, с ним за руку. Хочу его беречь. Из ярко освещенной прихожей мы проваливаемся в темноту спальни. Если там есть кровать – это же спальня, верно? А мы на что-то падаем – низкое, мягкое. Мне сейчас все равно, на что. На нем можно лежать, и это – главное.

Не просто лежать. Двигаться. Стаскивать с Богдана мягкую футболку. Слушать его хриплое дыхание и что-то снова неразборчивое и, кажется, нецензурное. Закидывать руки за голову и прогибаться, чтобы ему было удобнее стаскивать одежду с меня. Зачем я столько всего нацепила?! Потому что было холодно. А теперь – жарко.

Чем меньше на нас становится одежды, тем делается жарче. Мне. Ему. Когда на нас не остается ничего, все горит. Внутри. Снаружи. Есть только один способ не сгореть. Или сгореть окончательно, чтобы вернуться уже другими.