Девочка моя (СИ) - Резник Юлия

— Тогда что же тебя смутило?

— Ну, как? Разве это не кажется тебе странным? Диким?

Как это ни удивительно, моя мать улыбается.

— Что?

— Ты так яростно ее защищаешь. Непонятно, правда, от кого. Уж не от себя ли? Я так точно не вижу в случившемся ничего плохого.

— Серьезно? Это безумие! — противоречу сам себе я.

Щелкает чайник. Мать отворачивается, чтобы насыпать в чашку пуэра.

— Знаешь, на днях Радоница была. Я к отцу ездила.

Не сразу понимаю, при чем здесь вообще отец. Лишь вскользь для себя отмечаю, что мне и самому неплохо бы съездить на кладбище — давно у него не был. А мать между тем продолжает:

— Прибралась на могилке. Цветы поменяла. Стою, об оградку оперлась и думаю... Господи, вот бы еще хоть раз с ним поговорить! Тридцать семь лет вместе прожили, а я так и не наговорилась. — Она грустно улыбается. — Рассказываю ему, как у вас дела. И вдруг замечаю, что на памятник садится маленькая птичка. Я не очень в них разбираюсь. Но, кажется, какая-то редкая… Симпатичная. Головка такая, знаешь, розоватая… И сидит, главное, склонив голову. Будто очень внимательно меня слушает.

Мать ненадолго замолкает.

— И знаешь... В какой-то момент я совершенно отчетливо поняла, что мое желание осуществилось. Что это он прикинулся этой птичкой… — Она переводит на меня взгляд. — Считаешь, по мне дурка плачет?

Хмурюсь, странно взволнованный ее рассказом.

— Мам, ну ты сравнила...

— Почему нет? Как по мне, так это вещи как раз одного порядка.

Вздыхаю.

— Мне так не кажется.

— Почему?

— Потому что... — раздраженно развожу руками. — Потому что ты же не побежала всем рассказывать, что отец в воробья превратился.

Мать тихо смеется.

— Так Инга вроде тоже не бегала с рассказами, что злые врачи отняли у нее дочь и отдали какому-то дяде.

Действительно, дурдом. Нет, конечно, я понимаю, зачем мама рассказала мне эту историю. Чтобы облегчить мою участь. Но на деле все лишь сильнее запутывается.

— Ты спрашиваешь, почему она ничего тебе не рассказала. Потому что ты бы не понял ее чувств. Знаешь, как говорят — надень мои ботинки, пройди мой путь…

Мама делает глоток уже остывшего чая и задумчиво смотрит будто бы сквозь меня, наверняка думая в этот момент о чем-то своем.

— Может, и так. Не знаю. Все это очень странно.

— Когда я не знаю, что думать о человеке, я сужу его по поступкам.

— От Инги я видел лишь любовь и заботу, — пожимаю плечами.

— По отношению к Кате или к тебе?

— К обоим, — довольно резко замечаю я.

— Ну и какие тебе еще нужны подсказки? Вообще не понимаю, когда ты вдруг стал таким в себе неуверенным…

— При чем здесь это? — изумляюсь я.

— При том, что ты как будто засомневался, что достаточно хорош сам по себе. Что в тебя можно без оглядки влюбиться.

— Я взрослый человек, мам. Взрослые люди сомневаются по дефолту, — отбиваюсь я. Мама закатывает глаза:

— Ну-ну. Знаешь, ты такой умный… Но один важный момент ты, кажется, всё-таки не учел. Если бы женщина действительно хотела заполучить твоего ребенка любой ценой, она бы никогда так просто не отступила.

Морщусь. Потому что и сам уже не раз об этом думал.

— Может, Инга прямо сейчас составляет какой-то коварный план, — парирую из чувства противоречия, в глубине души ни на грамм не веря, что это возможно.

Мама тоже не дура. Понимает, почему я ухожу в подростковое отрицалово.

— Я скорее поверю в то, что она всеми силами пытается вас забыть — настолько ты её ранил.

Она встает, убирает чашки. Похлопывает меня по плечу и отходит к раковине, чтобы их сполоснуть.

— Брось. Посудомойка для чего? — на автомате замечаю я и веду плечами, будто в попытке стряхнуть навалившиеся на меня аргументы. Не помогает. Они прилипают ко мне будто намертво.

«Я скорее поверю в то, что она всеми силами пытается вас забыть... настолько ты ее ранил».

Черт... Провожу ладонью по лицу. Медленно. До хруста сжимаю челюсти. А ведь если мать права... Тогда... Меня начинает мутить. Потому что Инга никогда меня не простит.

Перед глазами всплывает парковка. Она, зареванная, в том красивом платье. В ушах звенит ее голос:

«Я же не сделала ничего плохого...»

Сердце неприятно сжимается и начинает молотить, как древняя стиралка на режиме отжима.

Если Инга такая, какой я ее и полюбил? Взрослая. Цельная. Самодостаточная. Женщина, которая уважает себя не меньше других. Тогда я собственными руками все похерил. Потому что такие женщины не бегают следом. Не вымаливают второй шанс. И никому ничего не доказывают. Тем более очевидные вещи вроде своей вменяемости.

Они просто закрывают дверь и уходят.

И это более чем здоровый подход. Смешно, да, что как раз это и доказывает ее полнейшую адекватность лучше всего другого. Вопрос — на кой мне эти доказательства, если она для меня потеряна?

— Мам, слушай, — подхватываюсь из-за стола. — У меня появились дела. Ты тут посидишь? Или поедешь?

— Да чего ж мне сидеть без дела? Поеду. Буду ужин готовить. Малых привезут. Надо будет их чем-то кормить. Светка-то, небось, поднимется со своими. А ты знаешь — они у нее любят пожрать.

Несмотря ни на что, смеюсь. Приобнимаю мать. Подталкивая к двери.

— Смотри, банку не выброси!

— Да помню я, — отмахиваюсь. — Тебе вызвать такси?

— Быстрей на метро доеду.

Прощаемся у магазина Инги. Захожу внутрь. Сердце колотится как ненормальное. Что говорить — не знаю. Ругаю себя, что поторопился. Все же надо было взять паузу и как следует все обдумать, подобрать правильные слова. А я поддался велению сердца. И вот…

На двери звякает колокольчик. Лена — Лена же? — отрывает взгляд от компьютера.

— Здравствуйте.

— Здравствуй. Инга у себя?

— Нет, — как будто бы теряется продавщица.

— На производство отъехала?

— Взяла отпуск.

— Отпуск? — тупо переспрашиваю я. — Какой еще отпуск? А кто квартал будет закрывать?!

Лена прикусывает губу и отводит взгляд, начиная понимать, что у нас с Ингой произошел разлад, раз уж я ничего не знаю.

— Извините, я не уполномочена это обсуждать, — лепечет, опасаясь, что получит втык за то, что брякнула лишнее.

— Лена…

Она опускает взгляд на клавиатуру. Щелкает мышкой. Поправляет лежащий на стойке блокнот. Делает что угодно, лишь бы не смотреть на меня.

— Да вы ей позвоните и сами все узнайте. Я-то что?

Действительно. Страшно разочарованный, шагаю к дверям. Машинально достаю телефон. Гляжу на заставку. Позвонить действительно проще всего. Но я не уверен, что телефонный разговор — то, что нам сейчас нужно. Лучше поговорить при встрече. А для этого не мешает все же понять, что я хочу сказать.

Возвращаюсь во двор. Завожу машину и еду к Инге. Почему-то не верится, что она не могла вот так взять и уехать. Склоняюсь к мысли, что она просто забилась в раковину, чтобы без свидетелей зализать раны, которые я ей невольно нанес. И я найду ее дома.

По пустому городу до места доезжаю меньше чем за четверть часа. Резко торможу. Парковка полупустая — выходной день, и все на дачах. Выбираюсь наружу. Бегом пересекаю двор. Нажимаю на кнопку домофона. Терпеливо вслушиваюсь в гудки... Инга имеет полное право злиться и не спешить мне открывать.

Ничего. Ладно. Может, она действительно не слышит. Инга любит поставить телефон на беззвучный, чтобы тот не отвлекал, а потом забыть включить звук.

Снова жму на кнопку. В этот момент из подъезда как раз выходит смутно знакомая пожилая женщина. Приветливо с ней здороваюсь. И любезно придерживаю дверь.

— Спасибо, сынок.

Ага, пожалуйста. Давай, шевелись уже, освобождай дорогу! Конечно, ничего подобного вслух я не говорю, но как только бабулька входит, заскакиваю в подъезд.

Лифт где-то наверху. Ждать невозможно. Взлетаю по лестнице. Третий этаж. Четвертый. Пятый... Вот и ее площадка. Жму на звонок. За дверью раздается знакомая трель. А за ней — тишина. Нетерпеливо стучу, чтобы ее нарушить. Сначала легонько — костяшками, а потом и кулаком. Ни-че-го. В бессилии прислоняюсь лбом к двери. Ясно же, что все мои усилия напрасны. Ее просто нет внутри. Сердцем я это чувствую… Просто отказываюсь признавать.