Мы попадаем туда из коридора, и свет по стенам, совершенно камерный тоже, больше похож на мерцание свечей.
Затейники, однако, организаторы…
Устраиваю Алену на изящном диванчике и падаю перед ней на колени.
Мне кажется это правильным сейчас.
Она взволнованно дышит. Грудь белая-белая. Хочется зарыться в нее лицом. Жаль, что сейчас мне эта опция недоступна. Но чуть позже…
— Зачем мы здесь? — спрашивает она, явно пытаясь смирить волнение. Ситуация между нами опять неоднозначная.
Верней, очень даже однозначная.
И Алене это не нравится.
Верней… Нравится. Но она не желает в этом признаваться.
Странная, завораживающая двойственность натуры: открытая чувственность и жесткие попытки ее обуздать.
Попытки, терпящие поражение.
И от этого ситуация между нами все острее еще, горячее, болезненней.
Вкусней.
— Мы сегодня в сказке, Белль. — Шепчу я, подаваясь всем телом вперед, к ней и не отрывая взгляда от ее розовых щек и влажных губ. — Тебе нравится?
— Нет… — она прикусывает губу, мотает головой, — нет! Ты… Обнаглел! Ты пропадаешь… А потом… Как ни в чем не бывало… Я тебе не позволю… Ой… Нет…
Она говорит, но я, уже давно уяснив, что в рассинхроне ее слов и действий всегда побеждают реакции тела, разговариваю на правильном языке.
Под платьем у моей Задачи — лишь белье, что неверно с точки зрения соответствия эпохе, но очень удобно для меня лично.
Белье полностью выдает мою Задачу, доказывая, что слова ничего не значат.
Провожу пальцами по самой вкусной, самой влажной мякоти, и Алена, задохнувшись, невольно прогибается и шире разбрасывает ноги с тонких телесного цвета чулках. Резинка широкая, кружевная, что тоже никак не отвечает реалиям того мира. Мира нежных красавиц и их чудовищ.
Но мне все нравится.
— Смотри на меня, Белль, — говорю я, подтягивая ее за роскошные бедра ближе к краю дивана, — ты в сказке.
— Неправильная… Неправильная сказка… — она закидывает руки за голову, цепляется за узорчатый поручень дивана, царапает обитую нежным атласом спинку, и грудь ее едва ли не вываливается из корсажа. Красиво. Развратно. Правильно.
— Правильная, — говорю я, с легкостью справляясь со своей одеждой и продолжая трогать Алену внизу, чтоб не остыла. Хотя, судя по огню и влажности, ее откровенно заводят предлагаемые мной обстоятельства.
Мы с ней удивительно гармонично совпадаем в интимных пристрастиях.
Правда, до недавнего времени я о некоторых из них не знал. Думаю, Алена — тоже. Мы друг у друга — первооткрыватели.
И это тоже правильно.
— Ты же не думаешь, что Чудовище свою Белль только обнюхивал? Хотя… — тут я подношу влажные пальцы к маске, улавливая даже через пластик тонкий сладкий аромат, — и это тоже делал, да.
— Боже… Какой ты… Пошляк…
Алена не сопротивляется, смотрит на мою маску и, клянусь, заводится! А потом опускает взгляд вниз, туда, где я уже без лишних слоев одежды, и вздрагивает всем телом.
— Боже… Так нельзя…
И ноги чуть шире.
— Это… Это плохо…
Одну ступню — мне на плечо. Поощрительно придерживаю, глажу.
— Я — такая… О-о-о…
— Красивая, — договариваю я за нее, одним движением проникая в гостеприимную влажность. Моя Белль вскрикивает и закатывает глаза. А меня оглушает огненной теснотой и невероятным наслаждением от происходящего. Это просто что-то, для чего не находится нужных определений… Это — за пределами.
— Волшебная, — я все же пытаюсь выдать хоть какой-то контент, интуитивно чувствуя, что моей Задаче сейчас это необходимо. Несмотря на то, что слова у нее часто вообще мало коррелируют с действиями, но ей требуется оральное подтверждение моих намерений. И того, что они — серьезны.
Женщины. Непостижимые существа. Не все. Но некоторые.
Выхожу чуть-чуть и снова погружаюсь, толчком, жестко, так, как мне нравится. И как ей нравится.
На этом уровне я на сто процентов уверен в правильности своих действий.
— Идеальная.
Алена ничего не говорит, видимо, физиология зашкаливает, просто держится за поручень и спинку и двигается вместе со мной.
Ее красное платье, сейчас смятое и развратно распахнутое, служит самым правильным обрамлением картины.
Растрепанные волосы, сбившаяся маска, розовые щеки, блестящие глаза.
Полумрак искусственных свечей, атлас обивки, тишина, нарушаемая только звуками нашего дыхания и секса.
Я ловлю себя на том, что сейчас во мне все правильно. Идеальное состояние гармонии.
Отмечаю это, убирая далеко в подсознание, чтоб потом, в спокойном состоянии, достать и переосмыслить. И сделать правильные выводы.
На основании которых будут правильные действия.
А сейчас…
Свечи, красное платье, роскошная женщина, ее ступня на моем плече, ее грудь, молочно-белая, покачивающаяся от каждого моего движения. Продолжение нашего танца.
Магия момента.
Без мыслей.
Без прошлого и будущего.
Настоящее.
— Да… Да-да-да… — частит моя Задача, закатывая глаза и царапая обивку спинки дивана.
Сжимает меня, пульсирует, так ярко, так неистово, что я позволяю увести себя. Утащить в минутную вспышку наслаждения. И это лучше, чем очищающая медитация.
Это — переформатирование. Обновление системы.
Эррор, да.
Падаю на нее, накрываю собой, дыша тяжело и привыкая к обновленному миру.
Моя Задача распахивает влажные ресницы, в уголках глаз — дорожки слез.
— Я хочу снять маску с тебя, — говорит она хрипловато. — Можно?
Глава 40. Снять маски
Наверно, и даже наверняка, я поступаю неправильно.
Изначально.
Все пошло неправильно еще в тот момент, когда я впервые столкнулась взглядом с темными завораживающими глазами человека в маске. Там, на гребанном вечере для извращенцев.
Вообще, мне бы, овечке дурной, задуматься, а что на этом вечере делал Джокер? Явно не заблудших козочек приехал спасать от всяких мажоров-извратов…
Явно он на них охотиться приехал!
И, надо сказать, охота его была удачной.
Одна дурная коза в его лапы с удовольствием влетела. И потом еще раз, и еще. И еще. Пока ему не надоела ее дурость и покорность.
Короче говоря, мне мозги надо включать, а не лететь на свет, словно бабочка, трепеща крылышками и не только крылышками.
А я…
Одним днем живу, ага…
А потом за этот день себя корю. Ровно до следующего такого же дня, когда мозг отмирает за ненадобностью, а безумный взгляд Джокера сводит с ума.
Вот сегодня, например, именно такой день.
Он меня увидел, внаглую утащил от родных, просто вообще внаглую же! Ничего и никого не боясь и не стесняясь!
Приволок, словно паук дурную муху, в уголок. И сожрал.
А муха… Ага… Трепеща крылышками и не только крылышками… Гребанный идиотский цирк…
Мысли эти в сытой от оргазма голове, тоже идиотские.
Ненужные.
Потом я буду опять себя корить и оправдывать тем, что одним днем живу, и пусть так, и вообще, будет, о чем вспомнить… Короче, все, что угодно, лишь бы правде в глаза не смотреть. А правда — она вещь такая… опасная. И неприглядная, чего уж там.
Потому и не хочется ей в глаза смотреть.
А вот Дмитрию — хочется.
У него сейчас взгляд такой… Пожирающий. Жесткий. И, одновременно, невероятно горячий.
Меня плавит, плавит, плавит…
И хочется сделать глупость.
Я тянусь подрагивающими от слабости и пережитого кайфа пальцами к его лицу.
Я сниму эту гребанную маску.
Я посмотрю.
Джокер молчит, позволяя мне своевольничать, гладить холодный пластик маски, тянуть за львиную гриву парика, проходиться подушечками пальцев по горячей коже шеи. Куснуть хочется, прямо рядом с кадыком. Ужасно.
Но я пока что терплю.
Вот в лицо посмотрю, и тогда…
Именно в тот момент, когда я уже действую смелее, Джокер замирает на мгновение, становясь каменным. А затем отстраняется.
