Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Я вижу, как её плечи непроизвольно сжимаются. Хорошо. Страх — это топливо. Страх может заставить думать.

— У тебя, — говорю я, наклоняясь так, чтобы наши лица оказались на одном уровне, чтобы она не могла не видеть моих глаз, — есть один шанс. Единственный. Ты должна вывернуть свою память наизнанку. Весь этот долбаный вечер. С самого момента, как ты вышла из дома. Не только «Мари сказала» и «Камаль приставал». Всё. Какой дурак на какой тачке приехал. Какой запах стоял в машине — кроме перегара и дешёвых духов. Кто куда выходил, когда и зачем. Кто с кем перешёптывался, пока все орали. Какого цвета была трава, на которую ты смотрела, пытаясь отдышаться. Какие жуки ползали по столу рядом с разлитым виски. Какой узор был на занавеске в той комнате, где тебя нашли. Каждая тень. Каждый отсвет. Каждый звук, который ты слышала, прежде чем всё пошло под откос.

Я не моргаю. Мои глаза — не инструмент зрения, а инструмент давления. Я вбиваю эти слова в неё, как гвозди.

— Ты не имеешь права забыть ничего. Твоя жизнь, твоя свобода, твоё будущее — всё это сейчас висит на этих ничтожных деталях, которые ты, скорее всего, даже не заметила. И если ты хочешь когда-нибудь выйти отсюда не в наручниках и не в деревянном ящике, тебе придётся включить голову. Прямо сейчас. И начать бороться. За каждую секунду. За каждую свою мысль. Поняла?

Я жду. Тишина в камере густеет, становится осязаемой. Я вижу, как в её пустых, остекленевших глазах что-то шевелится. Не мысль ещё. Рефлекс. Инстинкт самосохранения, пробивающийся сквозь шок и химический туман.

— Мне нужен чёткий ответ, — говорю я безжалостно. — Поняла?

Она медленно, мучительно поднимает на меня взгляд. Пустота в её глазах трескается. В глубине, на самом дне, вспыхивает крошечная, дикая искра. Не понимания. Ужаса. Чистого, недетского ужаса перед той бездной, на краю которой она стоит. Её губы синеют, шевелятся. И наконец, сквозь почти неслышный хрип, прорывается шёпот, липкий и сдавленный:

— Поняла.

30 глава

— Не скажу, что я в восторге работать с тобой в паре, — голос раздаётся из дверного проёма, прежде чем я вижу его владельца. — Но понимаю, что выбора особо нет.

В кабинет входит Цараев. Тамерлан. Человек, чья репутация не уступает моей. Второй в прокуратуре после меня. Не потому что слабее — потому что моложе и принципиальнее до фанатизма. У него нет гибкости. Только прямолинейная, неумолимая логика и буква закона, высеченная вместо сердца. Я не удивлён, что главный поручил дело ему. Это лучший способ гарантировать, что родство не станет помехой. И я не удивлён его приходу. Тамерлан знает: для меня закон — не абстракция. Если доказательства против Амины неопровержимы, то я сам лично закрою дверь камеры. Он пришёл проверить, не дал ли трещину мой личный гранит. Под этой проверкой я чувствую, как у меня сильно начинает пульсировать жилка на виске. Одна ошибка — и всё. Карьера, имя, семья. Всё превратится в щебень, который он с холодным любопытством будет разглядывать, как геолог.

— И тебя рад видеть, — откладываю в сторону папку. Голос звучит ровно, будто отлит из того же гранита, что и пресс-папье на столе.

Документы в ней зачитаны до дыр. Каждый протокол, каждая строчка отчёта впечатаны в память. Разбуди меня среди ночи, спроси что-то о деле Амины, — отвечу без запинки, но с горечью металла на языке. Я смотрю на Тамерлана. Он стоит, не двигаясь с места, его взгляд — холодный, оценивающий сканер.

— Садись. Кофе? — предлагаю больше по привычке, чем из вежливости. Знаю ответ.

— Не стоит, — он машет рукой, но садится в кресло напротив, держа спину неестественно прямо, как будто расслабиться в моём присутствии — уже нарушение какого-то внутреннего устава. — С делом я ознакомился. Улики складываются в чёткую картину. Слишком чёткую.

В его голосе нет намёка на сочувствие. Есть профессиональная настороженность. Он, как и я, ненавидит слишком гладкие картины. И в этом — крохотная точка опоры. Я рад, что он не поддаётся сентиментальностям, будет смотреть на дело под разными углами и траекториями. Возможно, то, что не увидели сразу, он заметит через время. В этом сейчас вся моя надежда. Жалкая, но единственная.

— Знаю, — говорю я, сдвигая с края стола тяжёлое хрустальное пресс-папье. Оно холодное и неподвижное, в отличие от всего внутри. — Поэтому я уже нанял адвоката. Лучшего из тех, кого можно было найти за такие деньги и в такой срок. Бекмурзаев.

Цараев медленно поднимает бровь. Бекмурзаев — это не просто адвокат. Это гроза прокуроров, циник, мастер находить щели в самых безупречных делах. Его участие — вызов. И признание слабости нашей позиции. Можно сказать, что подставляю себя и организацию. Нанять Бекмурзаева — всё равно что запустить в стерильную операционную шакала с окровавленной мордой. Он перероет всё, запачкает каждый угол, но найдёт гниль, если она есть.

— Личный интерес? — сухо спрашивает Тамерлан, вкладывая в этот вопрос все мысли сотрудников прокуратуры, кто в курсе происходящего.

— Страховка, — поправляю я, ощущая, как жилка на висках усиливает пульсацию. — Он будет вести параллельное расследование. Копать там, куда мы, со своим статусом и мандатами, не полезем. Или не захотим. Если он найдёт что-то, что ставит под сомнение нашу «чёткую картину» — мы узнаем первыми. Если нет… его выводы станут дополнительным гвоздём в крышку. Гвоздём, который я сам себе забью.

Я вижу, как в голове Цараева крутятся шестерёнки. Он взвешивает риски и выгоды. Признать, что нам нужна помощь «со стороны» — удар по гордости ведомства. Но игнорировать подозрительную гладкость дела — преступление против сути нашей работы.

— Рискованно, — наконец, заключает он. — Он может накопать лишнего. Испортит всё дело ещё до суда.

— Дело уже испорчено, — отрезаю я, и в голосе впервые прорывается жёсткая, неотшлифованная грань усталости. — Наша задача — докопаться до истины, а не до удобного вердикта. Поэтому я предлагаю начать с самого начала. Поехать на базу. Посмотреть всё своими глазами. Без протоколов, без фотографий. Просто посмотреть. Пока ещё есть что смотреть.

Цараев замирает на секунду, изучая меня. Он ищет признаки слабины, эмоций, личной заинтересованности. Видит ту же каменную маску. И, возможно, чуть более жёсткую складку у рта. И тени под глазами, которые не скрыть даже железной волей.

— Сегодня? — спрашивает он, меняя положение тела. Дело решено. Он принял вызов. И правила.

— Сегодня, — киваю я, вставая. Встаю, чтобы действие заглушило мысль: «Господи, только не это. Только не её вина». — Пока следователи допрашивают «очевидцев», мы должны увидеть всё своими глазами. Фотографии лгут. Глаза — никогда.

Мы выходим из кабинета. Нас провожают глазами все, кто попадается на пути. Вопросы никто не задает — все и так знают, чем пахнет в воздухе. Запах скандала, горя и бюрократической крови. Вместе с Цараевым садимся в мою машину. Стараюсь не выдавать свою нервозность агрессивной ездой. В салоне стоит напряжённая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя и тихим, навязчивым стуком моих собственных мыслей. Взгляд прикован к дороге, но мысли далеко. Они там, в той комнате в «Соснах», которую я ещё не видел, но уже ненавижу всеми фибрами души.

Цараев, сидящий на пассажирском сиденье, нарушает молчание. Он не смотрит в мою сторону, его внимание обращено на проносящиеся за окном деревья.

— Версия самообороны напрашивается сама собой, — голос лишён эмоций, будто читает доклад перед главным. — Молодой человек был в состоянии алкогольного опьянения, ранее замеченный в приставании к задержанной. Обстановка изолированной комнаты. Мотив у него простой и примитивный. У неё — инстинктивный. Она могла защищаться.

Я сжимаю руль, костяшки белеют, а на скуле начинает дёргаться нерв. Где-то глубоко внутри, под слоями ярости, шевелится чёрное, липкое чувство вины перед Аминой. Если бы я не прислушался к ее желаниям, а гнул только свою, не отправил на курсы. Если бы я пересек сразу сомнительную дружбу между ней и этой Мари, никакой базы отдыха не было. А от мысли, что ее домогался какой-то ублюдок, чувствую, как внутри меня просыпается некотролируемый зверь. Ситуацию спасает то, что этот человек уже мертв. Если бы этот Ибрагимов дышал, он бы в скором времени перестал. То, что принадлежит мне, никто не имеет права трогать. Была моей ответственностью. И я её не сберёг. Теперь меня спасает от сумасшествия только одно: разобрать эту катастрофу так же хладнокровно, как он. По косточкам. Сжимаю зубы, кошусь на Тамерлана. Он ждёт от меня «но».