Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Достаю сигареты, прикуриваю. Первая затяжка — яд, но и якорь. Никотин обжигает, возвращая меня в тело, в холод, в реальность этого жалкого, грязного места. Медленно обхожу дом, взгляд сканирует не «место происшествия», а пространство жизни, которое ему предшествовало. Вижу мусорные баки за углом главного здания. Их несколько, переполненных пакетами, бутылками, одноразовой праздничной мишурой. Логично. После веселья весь мусор свозят сюда. Сюда же могли сбросить и доказательства — окровавленную салфетку, пустую упаковку от таблеток, кусок ткани от рубашки, сережку. Весь сор вчерашнего кошмара. Это значит, что в этой куче отбросов может быть случайная улика. Или единственная правда. Правда часто пахнет гнилью. Я готов к этому запаху.

Затягиваюсь, подхожу ближе, скривившись от вони гниющих остатков и прокисшего алкоголя. Мой взгляд — сканер, бесстрастно считывающий окружение. И тут я вижу его.

Парень. Лет двадцать пять, в потрёпанной куртке, стоит у дальнего бака, курит. Он смотрит на меня. Наши взгляды сталкиваются на долю секунды — и этого достаточно. Он резко отводит глаза, делает неестественно глубокую затяжку, а его свободная рука судорожно залезает в карман джинсов. Вся его поза кричит: «Угроза! Обнаружен!». Это не просто неловкость. Это признание вины, выбитое на языке тела. Животный страх перед конкретным человеком в дорогом пальто, чья осанка и взгляд кричат «власть» и «внимание».

Охотник во мне мгновенно настораживается. Но я сейчас не зверь, я ловец. Делаю вид, что не заметил. Прохожу мимо, бросая равнодушный взгляд на заросшую травой поляну. Но всё моё существо теперь — радар, запертый на него. Периферией зрения я ловлю каждое движение: как стоит ещё секунду, как резко бросает окурок, не докурив, и почти бежит в сторону дальних домиков, оглядываясь через плечо.

Интересно. Очень.

Я жду, считая до десяти в уме. Стратег вытесняет охотника, выстраивая план. «Муха, — думаю я. — Испуганная, глупая муха. Не главная. Но она знает, где паутина». Плавно разворачиваюсь и иду за ним. Не прямо по пятам — отступаю в тень деревьев, двигаясь параллельно, как тень, отбрасываемая его страхом. Он не заходит в домик. Он сворачивает за угол самого большого здания, бани, и там останавливается. Я замираю в двадцати метрах, за стволом старой сосны. Кора шершавая и холодная под ладонью. Я прилипаю к этому дереву, становясь его частью, его немой, наблюдающей силой. Он достаёт телефон. Его спина напряжена до дрожи, он снова оглядывается, но слепота паники мешает ему видеть. Он говорит. Говорит быстро, панически, прижимая трубку ко рту, закрываясь ладонью, как щитом. Я не слышу слов, но ритм, интонация — чистый, неконтролируемый испуг. Музыка для следователя. И тогда ветер, союзник всех, кто умеет ждать, доносит обрывки. Не все. Но ключевые.

— …Да, прокуроры уже тут… Нет, не те, другие… Спрашивают про камеры… Все бутылки, я же сказал, убраны вчера… Да, в тот контейнер, который сегодня должны вывезти… Что? Не знаю, смотрят везде…

Бутылки. Контейнер. Вывоз. Три слова, из которых складывается пазл. И чёткий профиль «паука»: тот, кто отдаёт приказы, кто контролирует, кто думает об уликах и их ликвидации. Организатор.

Я медленно отступаю, пока он не закончил разговор. Сердце бьётся ровно, холодно, как отлаженный механизм. Но где-то под рёбрами, в самой глубине, начинает разливаться тепло. Не радость. Нет. Жгучее, тёмное удовлетворение. Я не ошибся. Здесь есть что искать. Адреналин не ярости, а концентрированной, леденящей охоты. У меня до сих пор нет доказательств. Но теперь есть вектор. И имя ему — страх.

Возвращаюсь к мусорным бакам. «Тот контейнер». Их здесь три. Два обычных, зелёных. И один — синий, большего объёма, с замком. На замке. На мусорном баке. Это не защита от воришек. Это защита от любопытных глаз. Это флаг, воткнутый в землю и гласящий: «Здесь спрятано».

Я подхожу. Замок дешёвый, висячий, вызов для дилетанта и насмешка для профессионала. Оглядываюсь — никого. Достаю из внутреннего кармана универсальный отмыкающий инструмент — старую, верную безделушку, часть моего рабочего арсенала. Два чётких движения, и замок сдаётся с тихим, покорным щелчком. В моей груди что-то щёлкает в ответ. Замок сейфа с личными чувствами приоткрывается на миллиметр, выпуская наружу тонкую струйку ледяной, чистой ненависти к тому, кто это устроил.

Поднимаю тяжёлую крышку. И мир сужается до содержимого синего пластикового «желудка». Внутри — не хаос. Внутри — перфекционизм преступника. Аккуратно, как на складе, уложены пустые бутылки и банки. Десятки. Все пустые, многие помяты, но… стерильно вымыты. На дне — большой чёрный мешок. Разрываю его. Одноразовые стаканы, сотни штук. И они тоже — кричаще чистые. Вымытые или протёртые до скрипа.

Никаких отпечатков. Никаких следов ДНК. Никаких химических остатков. После грандиозной, «безбашенной» вечеринки, после которой всё должно быть усеяно хаосом, кто-то проявил маниакальную, стерильную, безупречную организацию. Убрали не весь мусор. Убрали именно доказательства. То, что могло рассказать, кто что пил, что кому подмешивали. Это не уборка. Это зачистка. «Паук» аккуратен. Он не гений — он трус. Трус, который боится не петли, а случайности. Значит, его можно напугать. Можно загнать в угол его же собственным страхом.

Я тихо закрываю контейнер, вешаю замок обратно. Щелчок кажется оглушительным в новой, осмысленной тишине. Тишине, которая теперь наполнена смыслом. Она говорит: «Ты на правильном пути. Иди дальше». У меня до сих пор нет убийцы. И это не Амина. Точно. Но теперь у меня есть сообщник, загнанный в угол страхом. И у меня есть вещественное доказательство сокрытия — синий контейнер, который «сегодня должны вывезти». Который уже не успеют вывезти.

Достаю телефон. Делаю несколько скрытых снимков: общий план, содержимое, замок. Каждый кадр — гвоздь в крышку гроба чьей-то легенде. Я выбираю слова для Цараева тщательно, как снайпер — патрон. Он должен понять всё с полуслова, без эмоций, без вопросов. Отправляю их Тамерлану. Текст рождается сам, короткий и неоспоримый: «Найди предлог задержать вывоз мусора с базы. Особенно синий контейнер с замком. И найди того, кто им руководит. У нас есть муха. Давление — и она покажет на паука. Начинай»

В кармане пальто пальцы сжимаются в кулак. Не от ярости. От предвкушения. Охота только начинается. И впервые за эти сутки я чувствую под ногами не зыбкий песок отчаяния, а твёрдую, холодную почву фактов. Я ещё не знаю, куда она приведёт. Но теперь я знаю, что иду. Делаю последнюю затяжку и бросаю окурок в грязь, туда, где ему и место. Пора возвращаться.

32 глава

Мне трудно дышать. Воздух, пахнущий хлоркой и еще чем-то, чему не могу дать название. Здесь пахнет обреченностью. Затхлой сыростью из щелей в плитке, металлом двери, едким средством, въевшимся в эту грубую ткань на мне. И страхом. Страх здесь ничем особенным не пахнет, но он везде. Он на вкус. Я пробую его на своих губах, сухих и потрескавшихся, когда облизываю их. Солёный. Как слёзы, которых уже нет. Нет, вру. Они есть. Они подступают сейчас, горячей, бесполезной волной, когда я смотрю на свои руки в полумраке. Эти руки. Они… Они держали нож. Нет. Не держали. Пальцы сжимались вокруг рукояти. Разница? Для закона — нет. Для меня — вся вселенная.

Я зажмуриваюсь, вдавливаю кулаки в глазницы. «Не сейчас. Не сейчас. Соберись». Внутренний голос, который за неделю превратился из жалобного писка в хриплый шёпот выжившей. За время, что я заперта в четырех стенах с решёткой вместо неба, я выплакала, казалось, всю влагу из тела. Первые дни — это был сплошной, животный вой, который я глушила в казённую подушку, кусая ткань до рвотных спазмов. Потом слёзы стали тихими, кислыми, как дождь по ржавчине. А потом… они просто кончились. Высохли.

Время тут не бежит. Оно густеет, как испорченный мёд, прилипая к коже, засасывая с каждым часом. Я потеряла счет дням. Сутки делятся не на утро и вечер, а на коридорные звуки: лязг засова на завтрак, шаги надзирательницы в обед, грохот «кормушки» на ужин. Жизнь сжалась до этого графика, до десяти шагов от стены к стене. Двадцать пять по диагонали. Я считала. Сотни раз. Чтобы занять мозг. Чтобы не думать о том, что будет, когда график прервется и за мной придут на суд.