Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Я открываю рот, но звук не идёт. Весь мой подготовленный внутренний стержень гнётся под тяжестью этого взгляда. Что он хочет услышать? Твердое «нет». Или тихое «да». Любой ответ кажется ловушкой.

Секунда длится бесконечно. Эрен моргает, словно сбрасывая с ресниц какую-то тяжесть, и откидывается на спинку стула. Его пальцы начинают мерно, раздражающе ровно, постукивать по столу. Этот стук — отсчёт времени, которое у меня кончается. А я всё так же молчу, лишь потерянно хлопая глазами, чувствуя, как предательская дрожь поднимается от коленей к животу.

— Эрен… — выдавливаю я, наконец.

От нервов облизываю пересохшие, потрескавшиеся губы и тут же прикусываю нижнюю до боли, чтобы вернуть себе контроль. Эрен прищуривается. В его взгляде нет ни сочувствия, ни злости. Есть что-то хуже: профессиональная оценка. Он видит панику, неспособность ответить, слабость — и регистрирует это как данные. Можно ли теперь что-то спрашивать? Или это испортит всё? Но тишина между нами превращается в стену.

— У меня… — голос срывается, я делаю глоток воздуха, — …есть шанс выйти отсюда?.

— Шанс есть всегда, пока судья не огласит приговор. Статистика рассматривает все вероятности.

— То есть… шанс есть, — говорю я глухо. — Просто ты не знаешь, какой. Или не хочешь сказать. А какие вероятности рассматриваешь ты? Как прокурор?

Эрен замирает. Его пальцы, лежащие на столе, чуть сжимаются, белеют костяшки. Мне кажется, я вижу, как дрогнула мышца на его скуле — единственная утечка информации из-под каменной маски. Он долго смотрит на меня, и в его взгляде происходит сдвиг, но я не могу понять, что это означает.

— Первая вероятность: ты жертва. Тебя подставили. Твоё место здесь — ошибка. — Он делает паузу, давая этим словам проникнуть в меня, обжечься о них. — Вторая: ты лжёшь. Убила. Твоё место здесь — законно.

Воздух в комнате леденеет, мы словно оказались в Антарктиде. Он выложил карты на стол. Чёрное и белое. Жертва или преступница. Между ними — ничто. Полутонов нет.

— А что… рассматриваешь ты? Как муж?

Наступает тишина. Такая тихая, что в ушах звенит. Он отводит взгляд, впервые за всю встречу, смотрит на поверхность стола, будто ответ скрыт там. Секунды тянутся в муке.

— Как муж… я рассматриваю вероятность, что не знал тебя вовсе. И это — самая сложная версия для работы.

Удар тише щелчка затвора, но он раскалывает меня пополам. Я чувствую, как что-то внутри беззвучно ломается. Смотрю на то, как он встает. Стул отодвигается с резким скрежетом.

— Следующая встреча — с адвокатом. Готовься. Он будет жёстче меня.

Эрен бьёт кулаком по двери, подавая знак надзирателю. Не оглядывается. Дверь открывается, впуская шум и свет коридора. Он делает шаг в этот свет, и его силуэт начинает растворяться.

— Эрен! — крик вырывается у меня прежде, чем я понимаю это. Хриплый, отчаянный. Он останавливается. На пороге. Пол-оборота. Его профиль — резкий, как лезвие, на фоне яркого света.

— Найди того, кто меня подставил, — выдавливаю я. — Я не убивала.

33 глава

Открываю глаза. Тишина обрушивается на уши тяжелым, глухим колпаком. За эти месяцы я привык, что рядом кто-то есть. Привык, как к собственному сердцебиению. Пусть как тень. Пусть молча. Но её присутствие было фактом моего мира, как гравитация. А теперь — вакуум. Тишина не пугает. Она издевается. Она напоминает: ты один. Совершенно.

Вздыхаю, тру глаза. Поднимаюсь. Взгляд сам натыкается на вторую половину кровати. Подушка — нетронутый прямоугольник, упрёк моей беспомощности. В груди не просто сжимается — что-то коротко и сильно дергается, как порвавшаяся струна. Мысли про Амину прорываются лавиной: эта серая казённая ткань на её коже, этот запах страха, который она теперь вдыхает вместо воздуха… Я резко отворачиваюсь. Нельзя. Не сейчас. Иначе развалишься.

На автомате принимаю душ. Горячая вода обжигает кожу, но не может смыть липкую плёнку усталости. Бреюсь. Лезвие скользит по подбородку с тупым, механическим шуршанием. Так же механически я перебираю факты. Чищу зубы, в упор не глядя в зеркало. Знаю, что увижу: не себя уверенного, а изношенную, потрёпанную оболочку. Тень с тёмными провалами вместо глаз.

И в голове, сквозь шум воды, начинает крутиться старая, измученная мысль о том, чего я так вцепился. Дело как дело. Нужно сдать следователям, пусть сами копаются в бумагах и строят теории. А я буду думать о том, выгорит — не выгорит.… Вздыхаю, выключаю воду и сжимаю край столешницы.

Все хорошо, только вот внутри во мне шипит раскаленным железом в воде одно слово: «Амина». Моя жена. Не громкое звание, не статус. Факт. Как закон тяготения. Моя серая мышка, которая забилась в самый тёмный угол клетки, потому что мир оказался хищнее, чем я предполагал. Она попала под раздачу. Кто-то затягивает петлю на ее шее либо из мести ко мне, либо она случайно кому-то перешла дорогу.

Я выхожу из душа. Чтобы не сойти с ума от картин, которые рисует мое воображение, когда думаю о жене, мне нужно копать еще глубже в ее деле. На поверхности все указывает на то, что виновата она. Но я и Цараев думаем иначе. Идеальных преступлений не бывает. Где-то есть щепка, как заноза, которую мы пока не видим. Но я обязательно ее нащупаю.

Одеваюсь. Пиджак висит чуть свободнее. Ещё одна метка ушедшего времени. И снова мысли возвращаются к тупику. Парень с базы, затравленный, как зверёк, указал на директора. Взрослый, упитанный мужик с адвокатским щитом и спокойными, круглыми глазами. Он знает свои права. Он знает наши границы. Его объяснение — идеально отполированный булыжник здравого смысла: «экология», «переработка», «правила». Цараев и я чувствуем подвох. Чувствуем запах лжи, прикрытой бюрократическим одеколоном. Но чувствовать — не доказать.

И вот он, тупик. Не стена — зеркальная, скользкая стена. Об неё не разобьёшь голову — от неё отскакиваешь, униженный и обозлённый. Мы топчемся на месте, а где-то в это время «паук» стирает лапки и плетёт новую нить. А Амина… Амина считает шаги в своей камере.

Я стою посреди спальни, сверлю свое отражение в зеркале. Руки сами сжимаются в кулаки. Ярость, знакомая, горячая, бьёт в виски. Но сегодня к ней примешивается что-то новое. Не отчаяние. Нет. Горькое, холодное раздражение. Раздражение на себя. На свою неповоротливость. На то, что я всё это время бил в лоб этой зеркальной стены, вместо того чтобы найти её край. Возможно, я проиграл раунд. Но не всю игру.

Я резко выдыхаю, разжимая пальцы. Значит, нужно искать не там, где он сидит, а там, откуда он берёт деньги. Или куда их тратит. Или кого боится. Директор — не «паук». Он — крупная муха в этой паутине. А значит, у него есть связи, которые можно дернуть.

Я беру телефон. Экран холодный и безразличный. Цараеву пока нечего писать. Значит, нужно копать самому. Глубже. Грязнее. Я начну раскапывать землю у него под ногами. Докопаюсь до сути.

Спускаюсь вниз и выхожу из дома. Завтрак по расписанию, независимо от того, какие бури происходят вокруг семьи. В столовой все на своих местах. Возле меня место пустует. Его никто и не думает занимать. Однажды рядом вновь окажется Амина.

Дед при виде меня поджимает губы, но вопросы не задает, как и Эмир. Я знаю, им хочется как-то помочь, но сейчас ситуация складывается так, что ни наша власть, ни репутация, ни деньги не играют роли. Они не вытащат Амину на свободу. Нужны доказательства. Весомые, которые пригнут виновника к земле.

Выезжая со двора, буквально через метр под машину кто-то кидается. Резко давлю на тормоз, меня отбрасывает на руль. Матерные слова едва слышно срываются с губ, когда я резко отрываю дверь и подхожу к капоту. Усмехаюсь, уперев руки в бока. На земле валяется как человек без определенного места жительства Ратмир.

— Вставай! — рявкаю, слегка пнув его ботинком по ноге. — В противном случае перееду и не моргну. Ты знаешь, что я не шучу.

Ратмир за время нашей последней встречи последние мозги не растерял. Поднимается, кряхтит, трет якобы ушибленные места и изучает меня. Я прищуриваюсь. В голове рождается версия, которая на первый взгляд кажется безумной. Однако помня, как он подложил под меня свою сестру, я теперь не исключаю возникшую версию. Но чтобы ее озвучить Цараеву, мне нужно хоть что-то, кроме своих мыслей.