— Садись, нужно потолковать, — приказываю, кивнув Ратмиру на машину. Он удивляется, но послушно семенит к пассажирской стороне и залезает в салон. Я возвращаюсь за руль.
Везу родственничка в место, где он уже бывал. В тот самый дом, в тот подвал. Место — тоже участник нашей беседы. Оно напомнит ему о границах, которые нельзя переступать. О цене, которую он уже платил за наглость.
Ратмир нервничает, я чувствую это, как пружину, натянутую до предела на пассажирском сиденье. Но по привычке, вероятно, унаследованной от отца-балабола, пытается выглядеть уверенным. Он выпрямляет спину, хотя она всё равно сгорблена бедностью. Он делает равнодушное лицо, хотя веки дёргаются. Без слез не взглянешь. Как собака, которую выгнали на мороз, но она всё ещё пытается рычать, показывая жалкие остатки зубов.
Я скольжу по нему взглядом, анализирую его, как ученый свою подопытную крысу. Худой, неопрятный, одежда — грязная смесь дешёвого ширпотреба и вещей, которые, кажется, никогда не знали стирки. Живёт ниже уровня выживания, в условиях, где мытьё и еда — не приоритет, а роскошь.
Он сейчас не просто беден, он как отброс. Тот, кто проиграл даже в простой борьбе за существование. Но именно это и делает его идеальным инструментом. У такого человека нет ничего. Ничего, кроме страха и злобы. А это — прекрасные мотиваторы для любой подлости.
Интересно, чем промышляет? Крадёт? Служит шестёркой у местных гнид? Или просто сгнивает, собирая по помойкам чужой хлам? Неважно. Он — призрак, которого легко использовать и ещё легче списать. Идеальный одноразовый исполнитель.
И главный вопрос, который сейчас сверлит мне мозг: что ему нужно сейчас? Он соблюдал приказ «не появляться» как святую заповедь. Что могло пересилить этот животный, выдрессированный страх?
Я сворачиваю на знакомую ухабистую дорогу. Ратмир невольно вздрагивает, увидев в окне ту самую ровную блестящую крышу. Страх берёт верх над наигранной уверенностью. Отлично. Страх сбрасывает маску. Его пальцы судорожно теребят край грязной куртки, челюсть напряжена, словно от боли. Страх — это то, с чего начнётся наш разговор. А закончится он только тогда, когда я пойму, является ли этот жалкий человек ключом к клетке моей жены или просто очередным замком на ней.
— Почему мы сюда едем? — шепотом спрашивает Ратмир, учащенно дыша. Он меня боится. Страх исходит от него волнами, кислый и резкий, как запах пота. Он не просто боится последствий — он боится самого места. Знает, что его ждёт. И всё равно идёт. Что заставило? Этот вопрос жжёт меня сильнее его страха.
— Хочешь, чтобы я официально тебя вызвал в прокуратуру? — иронизирую, едва заметно кривя губы, приподнимая бровь, заезжая во двор. Ворота медленно закрываются с глухим, окончательным скрежетом.
Глушу мотор. Тишина после гула двигателя кажется громче любого шума. Несколько секунд смотрю на серое крыльцо и черную дверь. Страх Ратмира можно физически пощупать, он наполняет салон, густеет. Но я лишь задумчиво барабаню пальцами по рулю. Отсчитываю последние секунды его иллюзий о контроле.
— Пошли, — говорю, и в голосе звучит не приглашение, а окончательный приговор, скользящий по лезвию. Тон, не оставляющий пространства для вопроса, жеста, заминки.
Он не разочаровывает. Вылезает из машины медленно, неловко, как будто его конечности забыли, как двигаться. Неохотно идёт позади, съёжившись, стараясь занять как можно меньше места в этом дворе. Слышу его шаги — шаркающие, робкие, полные желания сбежать.
Поднимаюсь по ступенькам. Достаю ключ. Вставляю, поворачиваю. Щелчок замка звучит на весь двор, как взвод курка. Открываю дверь. Сразу чувствую запах пыли, сырости и старого страха. Поворачиваюсь к Ратмиру. Он стоит в двух шагах, вжав голову в плечи, взгляд прилип к земле. Жестом — коротким, резким, как удар хлыста, — приглашаю первым войти. Не предложение. Испытание. Ритуал подчинения.
Он замирает. Видно, как глотает. Как по бледной шее пробегает судорога. Делает шаг. Потом ещё один. Не решается переступить порог. В его глазах мелькает животная паника дичи, загнанной в ловушку.
— Входи, — говорю я, и голос уже без тени иронии. Низкий, плоский, как доска. — Или я помогу.
Это не угроза. Это констатация. Он понимает. Вдыхает, зажмуривается на секунду и переступает порог. Входит в темноту прихожей, спотыкаясь о собственную неуверенность.
Я иду следом. Дверь захлопывается за моей спиной с оглушительным грохотом, отрезая последний путь к отступлению. Света почти нет, лишь тусклые полосы сквозь забитые окна. Я не включаю свет. Пусть глаза привыкают к темноте. Пусть его дезориентация станет моим союзником.
Ратмир стоит посреди холла, скрючившись, почти не дыша. Я медленно обхожу его, шаги гулко отдаются по голому бетону. Останавливаюсь сзади, чуть сбоку. Вхожу в его слепую зону. Я не трогаю его. Пока. Но моё присутствие сзади — это физическое давление, груз, который вот-вот раздавит. Весь подвал, наша история, моя поза — всё это пресс, который начинает сжиматься. Мой голос звучит тихо, но чётко в тишине:
— Ты нарушил правило. Появился на глазах. Кинулся под колёса. — Делаю паузу, давая словам осесть в голове Ратмира. — Теперь объясни. Одно неверное слово, и эта дверь не откроется очень долго. Начни с самого простого. Ты пришёл потому, что тебя послали?
34 глава
— Что? — изумленно спрашивает Ратмир в темноту, поворачиваясь на мой голос. — Я сам. Меня никто не посылал.
— Сказки можешь рассказываться бездомным детишкам на ночь, а мне говорит правду, в противном случае, я отправлю тебя к любимому папочке, из-за которого собственно ты заварил кашу со мной.
— Вообще-то это я пришел к тебе, чтобы выяснить, какого хрена Амина за решеткой? — Ратмир борзеет и теряет страх. Резко поворачивается ко мне, пытается выглядеть защитником сестры.
— Докажи, — лаконично произношу, скрещивая руки на груди. — Без железобетонного алиби — твои слова пустой звук.
— Меня не было на той базе! — истерит Ратмир.
— Давай без мелодрамы, — фыркаю на всплеск эмоций. — Тебя не было на базе, но это не значит, что ты не главный организатор.
— Какого хрена мне это надо?
— Улучшить свое положение, — прищуриваюсь. — Ты же мастер использовать сестру, — говорю я, и в темноте слышу, как у Ратмира сбивается дыхание. Он молчит пару секунд, и в этой тишине зреет что-то новое — не страх, не злость, а расчёт.
— Ладно, — хрипит он, и его голос меняется, становится низким, деловитым. — Шкура своя, конечно, дороже. Я пришёл… предупредить. Амину подставили. Жёстко.
Во мне всё замирает, но лицо ледяная маска, никаких эмоций. «Предупредить». Интересное слово для того, кто использует шантаж, манипуляции как заповеди своей жизни.
— Продолжай, — произношу ровно, не двигаясь с места.
— Я не святой, Эрен, ты знаешь. Кой-чем промышляю. Мелочь. Иногда — поставки, — он делает паузу, выжидая моей реакции. Я молчу. — Ну, девчонок для… частных вечеринок. Для богатых. На той базе… директор, этот упитанный крыс, — он ой клиент. Постоянный.
В голове щёлкает. «Поставки». «Девчонок». «Закрытые вечеринки». Идеальная среда — подмешивать наркотики, вербовать «свидетелей», создавать нужную атмосферу вседозволенности.
— Он тебе должен.
Ратмир коротко, беззвучно смеётся.
— Кругленькую сумму. С последней вечеринки — как раз той, где Амина… — обрывает. — Не отдает. Говорит, теперь у него проблемы из-за убийства. А я думаю… может, не проблемы, а наоборот. Может, ему за эту кашу даже приплатили. И мои деньги — его процент.
Логично. Грязный делец на грязной вечеринке. Убирает улики не потому что печётся об экологии, а потому что знает, какие именно улики надо убрать. Мысль раскаляется, как проволока под током.
— И ты пришёл ко мне, чтобы я вынудил его вернуть долг? Или чтобы я его посадил, а ты списал долг? — спрашиваю я, и в голосе звучит лёгкая, ледяная насмешка.
