Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

— Ваша жена приехала с несколькими однокурсниками, с которыми проходила курс криминалистики. Одна из них является родственницей Жерамона. По матери. Поэтому родство не бросается в глаза.

Воздух в кабинете густеет. Я всматриваюсь в серо-голубые глаза — ищу тень сомнения, игру. Не нахожу. Только холодную, чистую уверенность.

Усмешка вырывается сама — короткая, беззвучная, больше похожая на гримасу. А девочка далеко пойдет.

Опускаю глаза на лист, впиваясь взглядом в строчки, будто они могут измениться. Прикусываю губу — солоноватый привкус усталости смешивается с внезапным выбросом адреналина. Качаю головой. Не от отрицания — от горького, оглушительного прозрения. Как мы с Цараевым прошли мимо такого простого хода? Масштаб мышления иногда хуже близорукости. А Лиана просто взяла и посмотрела на семейное древо.

Мари Кохачева.

Имя всплывает из памяти не как факт, а как осколок, который, наконец, встаёт на своё место. Девушка, которая занимала у Амины деньги. Та, что пригласила её на вечеринку. Та, которая привлекала мою жену своей дерзостью.

Медленно откидываюсь на спинку кресла, переводя взгляд на Лиану. Руки сами складываются перед собой. Поза перестаёт быть уставшей — становится оценивающей.

— Лиана. — Голос звучит иначе — без усталости, ровно, с невольным уважением в интонации. — Ты составила схему связей? Визуально.

В её глазах вспыхивает азарт. Кивает, достаёт из-под первой папки второй лист — чистую, чёткую схему, где в центре упитанная физиономия Жерамона, а стрелки ведут к фотографии Мари, а от неё — к имени Амины, подчёркнутому красным.

Беру схему. Бумага чуть теплее комнатной температуры — она лежала у неё в руках, пока она ждала. В этот момент я понимаю: это не просто доклад. Это входной билет.

— Хорошая работа, — говорю скупо. Для неё этих двух слов достаточно. — Теперь найди всё, что можно, по этой Мари. Не только официальное. Однокурсники, соцсети, банковские транзакции за последний год. Всё. И это между нами. Пока.

Она кивает. Щёки слегка розовеют от внутреннего триумфа, но внешне — собранность.

— Поняла.

— И, Лиана… — останавливаю её у двери. — Забудь слово «примитивно». Иногда самое сложное — это увидеть то, что лежит на поверхности.

Она замирает, кивает — не только головой, но будто всем существом, — и выходит. Дверь закрывается с тихим щелчком.

Я остаюсь наедине со схемой. С тем самым простым ходом, который мы проглядели. Тишина в кабинете теперь не давит — звенит. В ней слышен щелчок очередного замка. Ключ нашла не ярость. Его нашло дотошное, упрямое внимание. То, от чего я сам в последнее время слишком далеко ушёл.

Встаю, выхожу в коридор. Лиана вскидывает голову, но я жестом показываю: сиди. Иду к лестнице, спускаюсь на первый этаж. Группа по криминалистике продолжает работать, несмотря на то, что один из участников мёртв, а другой ждёт суда. Жизнь идёт.

Открываю дверь лекторной, тихо захожу, сажусь за последнюю парту. Студенты старательно конспектируют лекцию Андрея Алексеевича Воха. Старый волк уголовного отдела. Уважаемый человек. Вышел на пенсию, руководство предложило ему обучать теории молодняк. Когда-то я сам у него набирался ума-разума.

— Эрен Исмаилович? Какими судьбами? — Голос старика сбивается. Звук моего имени действует на аудиторию как электрический разряд. Головы поворачиваются, десятки пар глаз упираются в меня. И среди них — одна, которая мне нужна. Мари Кохачева.

На её лице сначала — обычное студенческое любопытство. Но что-то щёлкает. Может, мой взгляд задержался на ней на долю секунды дольше. Её выражение меняется. Не на испуганное — на заинтересованное. Как будто она получила в лаборатории новый, опасный, но безумно интересный образец.

Приветливо улыбаюсь — широко, неестественно, как на официальной фотографии. Поднимаюсь, медленно иду к трибуне. Каждый шаг по проходу отдаётся гулким эхом в наступившей тишине.

— Проходил мимо и услышал лекцию, — говорю, обращаясь к Воху, но голос поставлен так, чтобы слышали на галёрке. — Вспомнил, что когда-то так же учился под вашим руководством. Правда, на практике.

Поворачиваюсь к аудитории. Спиной чувствую портрет Дзержинского и настороженное присутствие старика. Передо мной — живое полотно из лиц. Взгляд-сканер работает автоматически, выверенно: лидеры, ведомые, случайные. Мари, ещё одна девчонка с острым подбородком и хищным блеском, парень с циничным прищуром. Они не съёживаются. Они рассматривают меня. На их лицах — самоуверенность тех, кто считает, что уже постиг систему.

Но взгляд Мари — другой. Она смотрит не на систему. Она смотрит на легенду. На божество, у которого хочется учиться. Или которое хочется низвергнуть. В её глазах — вызов, приправленный почти религиозным восхищением. Это мне на руку. Восхищение — крючок. Вызов — слабость.

— Что правда, то правда, — Андрей Алексеевич улыбается, но в глазах лёгкая тревога. — Эрен Исмаилович сейчас один из самых уважаемых прокуроров. Я рад, что он был моим учеником. А ведь было время, я постоянно заставлял его сомневаться во всём, что он говорит.

Тишина становится плотной, тягучей. Старик попытался задать тон уважения. Но он не знает, с кем имеет дело в первом ряду.

— А почему тогда о вас идёт слава как об ублюдочном прокуроре? — Голос Мари режет тишину — чистый, звонкий, без тени сомнения.

Кто-то резко вдыхает. Кто-то подаётся вперёд. Воха отводит взгляд. Слово висит в воздухе, как пощёчина. Это чистой воды провокация.

Я не моргаю. Не меняю выражения лица. Внутри всё собирается в тугой, холодный узел. Это не обида. Это фокусировка. Медленно, неспешно встречаюсь с ней взглядом. Принимаю вызов.

Пауза. Три секунды. Пусть слово повиснет. Пусть все прочувствуют его грубость. Пусть она сама почувствует вес того, что бросила.

Потом мои губы растягиваются в новую улыбку. Не официальную. Узкую, почти снисходительную.

— «Ублюдочный» — интересный эпитет, — начинаю тихо, задумчиво, почти лекторски. От этого каждое слово слышно особенно отчётливо. — Он подразумевает, что человек не просто жесток. Он — «не от мира сего». Чужеродный элемент. Нарушитель правил… даже правил собственного племени.

Пауза. Обвожу взглядом аудиторию, приглашая их в этот странный лингвистический разбор.

— Так вот, Мари… это ваше имя, да? — киваю в её сторону, фиксируя в фокусе. — Для преступника, который верит, что его «правила» — украсть, обмануть, убить — и есть закон, я действительно буду ублюдком. Потому что я живу по другим правилам. По букве, которая для него — пустой звук. Для того, кто пытается купить правду или продать её, я — ублюдок. Потому что правда для меня не товар. Она — диагноз.

Кладу ладони на кафедру, слегка наклоняюсь вперёд, сокращая дистанцию — психологическую.

— А для тех, кому нужна эта правда… для невиновных, которых пытаются задавить системой или чьей-то ложью… для них я, надеюсь, просто «прокурор». Без эпитетов. Потому что эпитеты рождаются в страхе или в ненависти. А закон — он тихий. И беспощадный. И ему всё равно, как его исполнителя называют. Лишь бы работа была сделана.

Отхожу от кафедры на шаг, разрывая контакт. Снова обращаюсь к Воху, но последние слова адресованы всем — и особенно одной паре глаз в первом ряду:

— Спасибо за вопрос, Мари. Честность — редкое качество. Особенно когда она граничит с безрассудством. Андрей Алексеевич учил меня сомневаться. И я до сих пор это ценю. Но он же учил меня и тому, что за каждым словом стоит человек. И его мотив. В этом и есть наша работа — докопаться до мотива. Вне зависимости от эпитетов.

В аудитории — гробовая тишина, а потом взрыв сдавленных смешков, шепота, одобрительного гула. Я не оборачиваюсь. Но краем глаза, боковым зрением, фиксирую: Мари не опустила глаза. Не отвернулась к соседке. Она смотрит мне в спину. В этом взгляде — не злость проигравшего. Что-то другое. Голодное. Изучающее. Как будто она только что поняла: дичь оказалась охотником. И это делает игру только интереснее.