Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

— Насколько мне известно, за мной закреплено два места помощника. Одно, как вы, верно, заметили, занято, а вот второе пока свободно. — Я делаю паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, как наживке на крючке. Мои глаза, прищуренные на миллиметр, изучают каждое микродвижение её лица. — Хотите себя порекомендовать на вакантное место?

Я слегка склоняю голову набок. Это жест живого, непредвзятого интереса, разрушающий формальность. «Держи друзей близко, а врагов — ещё ближе» — принцип стучит в висках холодным, ясным ритмом. Видеть Мари изо дня в день, иметь доступ к её мыслям, реакциям, слабостям — неоценимо. Но этот шаг подобен подбрасыванию кинжала в воздух: оружие окажется в моих руках, но лезвие будет опасно близко. Она будет рядом. Слишком рядом. И эта близость — либо гениальная ловушка для неё, либо невыносимая пытка для меня.

В кабинете повисает тишина, но не пустая, а густая, наполненная невысказанными мыслями и мерцающими возможностями. Я жду её ответа, уже зная его, наблюдая, как в её глазах разгорается не просто надежда, а настоящая, жадная победа.

— Если есть хоть один процент вероятности, что меня могут рассмотреть, я бы с удовольствием с вами поработала, — выдает Мари, и её голос становится на пол-тона ниже, бархатистым. Она не просто говорит — она предлагает. Всё её тело перестраивается: плечо отводится назад, обнажая линию шеи, взгляд из-под ресниц становится тяжелым, влажным. Все уловки умной студентки, все маски серьёзности сброшены в одно мгновение. Остался только голый инстинкт охоты и самочки, демонстрирующей себя.

— После получения сертификата о том, что вы прошли курсы по криминалистике, подойдите в отдел кадров и подайте заявление на вакансию. — Мой голос звучит как скрип льда под каблуком — четко, сухо, без единой эмоциональной вибрации. — Думаю, конкурентов у вас не будет, ибо мало кто со мной хочет, а главное — может, работать. — Встаю. Резко, но без суеты. Весь мой вид — выпрямленная спина, руки, убранные за спину, — это монументальная точка в конце разговора. Аудиенция окончена.

Мари тоже встает, но не спешит. Она замирает, будто не веря, что ей указали на дверь. Её тело все еще излучает то самое, тягучее ожидание. Я смотрю на нее, застыв у стола. Мой взгляд — не вопрос, а немое требование объяснить свое неповиновение.

— А вы, случайно, не покидаете сегодня кабинет слишком поздно? Мне бы хотелось… обсудить детали будущей работы без посторонних глаз. Или вы строго разделяете рабочее и личное время?

Внутри всё взрывается.

Это не просто наглость. Это — глумление. Ощущение такое, будто лоб в лоб столкнулся с шакалом, ожидая оскала и желтых клыков, а вместо этого видишь суку в течке, которая виляет хвостом, подставляя живот вожаку стаи. Отвращение поднимается по пищеводу горячей, кислой волной. Ярость. Белая, слепая, первобытная ярость мужчины, чью жену пытались уничтожить, и прокурора, чей разум оскверняют такой дешевой, тупой игрой.

Мозг отказывается складывать пазл. Неужели после всего, после спланированного удара по Амине, она не удосужилась узнать ее личное дело? Не вбила в поисковике мое имя? Где-то в её хитросплетённых, казалось бы, идеальных планах — чудовищная, идиотская прореха. Она видит в Амине абстрактную «жену прокурора», пешку, но не человека. А во мне — не мужа этой пешки, а просто самца-доминанта, к которому можно подобраться вот так, нагло и прямо. Она просчитала всё, кроме человеческих связей. И это её смертельная ошибка, от которой мне сейчас физически тошно. И тут мелькает мгновенная мысль: использовать это. Сейчас. Сказать: «Свободен. В восемь. Вот адрес». Затащить в ловушку из ее же пошлости. Но нет. Это был бы мой провал. Она заподозрит несоответствие. Слишком резкий поворот. Нужен постепенный яд, а не дубина.

Я стою, не шевелясь. Каждая мышца в теле напряжена до дрожи, которую я сжимаю в кулаках за спиной так, что ногти впиваются в ладони. Боль — якорь, удерживающий меня от того, чтобы не шагнуть вперёд и не выбросить её в коридор. Голос, когда он, наконец, звучит, полон ледяного равнодушия. Он тихий, ровный и смертельно опасный в своей абсолютной, убивающей любое ожидание вежливости.

— Дверь за спиной, — говорю я, мягко указывая подбородком направление.

Ни взгляд, ни тон, ни поза не выдают даже тысячной доли того ада, что бушует внутри. Уничтожить её сейчас взглядом — значит сорваться. Раскрыть свою карту. Этого нельзя. Я должен остаться для неё холодным, недоступным, но правильным начальником, путь к которому просто оказался чуть сложнее, чем она думала.

Но внутри что-то рвется. Играть в такие игры я не планировал. Не люблю их. Гнушаюсь. Это поле брани для её уровня, не для моего. Но холодная, рациональная часть сознания, та, что всегда сильнее ярости, внутри бурлят эмоции, взятые в тиски жесточайшего контроля. Хотя… иногда возможно придется идти наперекор всем своим принципам. Если на кону стоит жизнь того, кто зависит от тебя. Если эта… течка… может стать единственной петлей, на которой она сама себя повесит.

И от этой мысли меня кидает в новую волну холода — уже не ярости, а расчетливого, беспощадного отчаяния. Придется пачкать руки. Придется опускаться. Чтобы подняться с доказательствами. Чтобы та, кто сейчас спит в камере временного содержания, никогда не узнала, какой ценой и в какой грязи добывалось ее оправдание.

37 глава

Сообщение о том, что у меня посетитель, да еще внеурочное время, заставляет трепетать и волновать не по-детски. Сердце колотится так, будто пытается выпрыгнуть из грудной клетки и улететь к нему по коридору. Я едва ли не бегу к комнате для свиданий, зная, кого увижу. Он пришел. Значит, я все еще существую. Значит, за стенами этой тюрьмы есть точка отсчета, и ее координаты — он. Эрен редко приходит. Стараюсь не думать почему, не копаться в возможных причинах — в его занятости, в этом нашем странном, вымученном браке, в том, что, возможно, ему просто тяжело это видеть. Я радуюсь факту. Его присутствие здесь — луч света, пробившийся в камеру. Неважно, что свет этот суровый и скупой. Он разгоняет тьму.

Дверь открывается, переступаю порог, вижу мужа. Он сидит за столом, на столе какой-то пакет. При виде меня скупо улыбается — эта улыбка появляется на его лице раньше, чем он успевает взять её под контроль. Она не предназначена для демонстрации, она вырывается сама. Он тут же осматривает меня с ног до головы быстрым, профессиональным взглядом прокурора, оценивающего состояние подсудимого. Или хозяина, проверяющего свою собственность. Но сейчас в этом взгляде есть что-то еще. Он не просто сканирует — он ищет повреждения. Ищет, задерживаясь дольше на ссадинах, синяках, на том, как сидит на мне тюремная форма. Я тоже жадно его разглядываю, впитывая каждую деталь, как губка. Вместо привычного черного, почти униформенного костюма, на нем сегодня коричневые брюки и тонкий джемпер темно-серого, почти графитового цвета. Рукава чуть подвернуты, открывая запястья. Часы с кожаным ремешком. Домашний. Мой. Это почти домашняя одежда. Часть его жизни, от которой я отрезана. Этот наряд делает его чуть ближе и одновременно больнее напоминает о дистанции.

Осторожно, будто иду босиком по острому гравию, подхожу к столу, сажусь. Боюсь резким движением спугнуть этот миг.

— Привет, — прячу руки под стол. Кожа давно огрубела от хлорки и дешевого мыла, обветрилась, ногти подстрижены под корень — правила. Вид ужасный. Да я сама уже не так мила, как хотелось бы.

— Жасмин приготовила тебе домашней еды, — говорит он, и его голос, такой привычный и такой далекий, действует на меня сильнее любого транквилизатора.

Замечаю крошечную заминку перед словом «Жасмин». Словно он хотел сказать что-то другое. Словно хотел сказать «я», но в последний момент свернул. Он тянется к пакету, и тут мое внимание цепляется за мелочь: он достает не простые одноразовые контейнеры, а плотные, стеклянные, с синими крышками. Те самые, из нашего кухонного шкафа. Он принес кусочек дома. В прямом смысле. Он знает, что в одноразовых еда остывает быстрее и пахнет пластиком. Он подумал об этом. Он протягивает мне ложку, вилку и нож. Не пластмассовые, а наши, металлические, знакомые до боли по весу в руке. Пока я недоуменно на это все смотрю, он снимает крышки и двигает ко мне емкости. Его пальцы на секунду задерживаются на краешке контейнера, словно он не хочет отпускать. Словно передавая не просто еду, а что-то большее.