Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Киваю Воху и выхожу.

Задача выполнена. Я не получил ответа. Но я посеял зерно. И показал хищнице в первом ряду, что её добыча — не жертва, а такой же хищник, только высшей лиги. Теперь она будет думать. А думающий противник, особенно самоуверенный, рано или поздно делает ошибку.

И когда она её сделает, я буду рядом. Уже не как лектор. Как тот самый «ублюдочный прокурор».

36 глава

Когда зверь бежит на ловца, это значит, что зверь обманулся. Он принял охотника за добычу. За кусок мяса. За объект. Фундаментальная, роковая ошибка.

Именно об этом я думаю, когда в кабинет после формального, но слишком быстрого стука и моего «входите» входит Кохачева. Дверь открывается ровно настолько, чтобы проскользнуть её тощему, напряжённому телу. Она идет осторожно, будто идет по тонкому льду, который вот-вот треснет. Смотрит прямо на меня, пытается считать мою реакцию, оценить степень угрозы.

Мой взгляд — радар. Он фиксирует всё. Безупречный, но уже не дерзкий вид. Пиджачок, юбка-карандаш. Маскарад серьёзности, но с намёком. Это костюм для важной встречи, где нужно не просто произвести впечатление, а понравиться. Шелковая блузка на пуговицах расстегнута на одну больше, чем того требует деловой этикет. Она готовилась. К встрече с прокурором? Или с мужчиной?

Спина прямая, но не гордая. Плечи чуть подняты — классический признак скрытого стресса, готовности к удару, который, как она надеется, не последует. Самоуверенность сдута, как воздушный шарик, но вместо неё внутри — лихорадочная пульсация азарта. Сейчас, глядя мне в глаза, уже не бросает вызов, как в аудитории. Они ищут не слабость, а интерес. Сканируют мой кабинет, мой стол, моё лицо на предмет одобрения. Она трепещет. Не от страха наказания, а от восторга, что находится формально на расстоянии вытянутой руки от человека, которым одержима. Дыхание слишком ровное. Контролируемое. Она заставляет себя дышать мерно, но я вижу, как едва заметно вздымается в такт ключица, выдавая учащённый ритм сердца.

Внутри меня что-то коротко и резко щёлкает, как предохранитель у снайперской винтовки, переведённой с предохранителя на боевой взвод. Еле сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться. Моя уловка в аудитории удалась. Подозреваемая сама пришла в логово следователя. Причина, по которой явилась, пока не ясна: то ли оправдаться, то ли покрасоваться, то ли попытаться выставить всё в нужном свете. Но уверен, что вскоре узнаю. Главное — не спешить и не давить, максимально проявить дружелюбие. Охоту нужно маскировать под игру.

В деле Амины нужны терпение и выдержка. Это не напоминание. Это приказ самому себе. Сейчас каждая клетка моего тела кричит: «Взять её! Давить! Ломать! Она же здесь, она подозреваемая в твоей власти!» Но я глушу этот крик. Потому что знаю: сломать её формально мне не составит труда, а вот заставить расколоться, выдать себя — может не получиться. Ей нечего бояться, пока нет доказательств. Но ей есть чего хотеть. И на этом можно сыграть.

Именно поэтому я до сих пор не рассказал Цараеву о Мари. Она — мой личный трофей. Мой козырь. Цараев мыслит категориями доказательств и процедур. Он бы сейчас уже оформлял вызов, строил официальный допрос. А я хочу играть. Я хочу, чтобы она, подозреваемая, сама, по доброй воле, запуталась в своей же паутине, сплетённой из влечения и высокомерия.

Человек, который учился на юридическом, проходит курсы криминалистики, знает систему. Поэтому место преступления вычищено идеально. Преступник подобран безупречно — молодая, пьяная, под кайфом жена прокурора. Всё логично. Всё стерильно. Всё… безлико. Но одно Мари не учла: меня. Она видит во мне вершителя судеб. Объект для поклонения и, возможно, покорения. Она думает, что мне подвластно все, и хочет прикоснуться к этой власти, стать её частью. Единственное, что, возможно, ускользает от её сознания, — что я не просто прокурор, о котором говорят не только хвалебные слова, но и грязные, а муж той, кого она подставила. И что моя «власть» сейчас целиком и полностью направлена на неё.

И вот она здесь. Зверь, побежавший на ловца. Подозреваемая, пришедшая сблизиться с прокурором. Она обманулась в своих выводах. Она решила, что может быть ближе ко мне, что может, удастся приблизиться настолько вплотную, что почувствует моё дыхание у себя на лице. Я не исключаю такого развития событий: очарованность объектом, влюблённость в него по уши. И мне даже очень на руку такие чувства с её стороны по отношению ко мне. Я смогу её спровоцировать, изучить, манипулировать ею, пока она сама не выдаст ту самую ниточку, за которую можно будет дёрнуть, чтобы рухнула вся её идеальная конструкция.

Я медленно откладываю ручку, которую вертел в пальцах. Кладу её ровно параллельно краю стола. Жест порядка. Контроля. Но и окончания формальностей. Откидываюсь на спинку кресла, меняя позу с авторитарной на более раскрытую, почти доверительную. Ладонью делаю непринуждённый жест к креслу для посетителей.

Наконец, я поднимаю на неё взгляд. Не тот, что был в аудитории — публичный, с долей снисхождения. А другой. Приглашающий. Скрывающий сталь за слоем тёплой тьмы. Как поверхность озера в безветренную ночь, в глубине которого уже шевелится чудовище, но сверху так спокойно, что хочется коснуться воды.

— Мари Кохачева, — произношу я её имя ровно, но уже не холодно. Голос звучит тише, насыщеннее, заполняя пространство между нами. Не вопрос. Признания факта её присутствия в моей реальности, в которой теперь есть только мы двое. — Проходите. Садитесь. Объясните, чем я могу быть полезен именно вам.

Мари шире улыбается, и в этом движении губ — целая история облегчённой дерзости. Моя любезность для неё — не просто вежливость, а подтверждение её тайных расчётов. Ожидания совпали с реальностью, и в её глазах вспыхивает огонёк. Она плавно проходит к креслу, её движения становятся чуть более раскованными, в них появляется намёк на грациозную манерность.

В этот момент я встаю. Мой стул тихо отъезжает назад. Я не иду к окну или к шкафу — я целенаправленно направляюсь к креслу напротив неё, к тому, что стоит не по официальной схеме «начальник за столом — проситель напротив», а бок о бок, создавая угол для разговора. Я сажусь, и дистанция между нами сокращается почти вдвое. Воздух в этом пространстве сразу меняется: он становится плотнее, насыщеннее, почти интимным.

Мари улавливает это мгновенно. Её взгляд скользит с моего лица на новое, близкое расстояние между нашими креслами, и обратно. На её щеках, под слоем тонального средства, расцветает живой, теплый румянец. Он говорит не о смущении, а о внутреннем ликовании. Её пальцы, лежавшие на коленях, слегка сжимают ткань юбки — короткий, непроизвольный жест усмиряемого волнения.

— Эрен Исмаилович, я тут случайно узнала, что после прохождения курсов к вам можно устроиться на работу…

Её голос звучит чуть выше обычного, с лёгкой, искусственно-небрежной растяжкой гласных. «Случайно» — ключевая ложь, которую она даже не пытается скрыть убедительно.

— Конкретно ко мне или вообще?

Я ставлю локти на подлокотники, складываю пальцы «домиком» перед подбородком. Это поза одновременно аналитическая и открытая. Я не отгораживаюсь столом, но создаю между нами символический барьер из собранности.

Губы Мари дергаются, будто от лёгкого разряда тока. Сначала они инстинктивно сжимаются в тонкую, напряжённую ниточку — реакция на возможную угрозу, на проверку. Потом, за доли секунды, расслабляются, разжимаются, возвращаясь к подобию улыбки. Её мозг лихорадочно работает. Она анализирует не только слова, но и подтекст сказанного. Очень хотелось бы сейчас уметь читать ее мысли.

— Мне бы хотелось работать с вами, — выдыхает она. Это уже не игра. Это прямое, почти наивное признание, вырвавшееся из-под контроля её обычной расчётливости. В нём слышится дрожь азарта. Но затем она откатывается на шаг назад, к безопасной рациональности: — Однако в приемной я видела девушку, и понимаю, что место помощника уже занято, — взгляд её опускается на мгновение, изображая досаду, но уголки губ всё ещё подрагивают от сдерживаемого ожидания.