Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Запах. Настоящий, сложный, многослойный запах домашней пищи — тушеного мяса с лаврушкой и перцем, какой-то запеченной овощной запеканки, зелени — обрушивается на меня лавиной. От этого вида и аромата живот непристойно громко начинает урчать, а во рту мгновенно собирается океан слюней. Все мое существо, все клетки кричат от голода — не столько физического, сколько ностальгического, по нормальной жизни.

Первый порыв — наброситься и все съесть, пока есть время, пока не забрали, пока этот мираж не растворился. Что я и делаю, теряя последние крохи достоинства. Чувствую себя оголодавшим зверем. Запихиваю в рот божественные, ароматные куски, жмурюсь от удовольствия, чуть ли не мурлычу. На секунду забываю, где я. Забываю, что он смотрит.

— Не спеши, ешь спокойно, — слышу его голос. В нем не только осуждение.

Если прислушаться, там есть едва уловимая, жесткая нота заботы, которая прорывается сквозь привычную сухость, как трава сквозь асфальт. Он говорит это не потому, что мне неловко, а потому, что такая жадность — признак того, в какие условия я поставлена. Его челюсть напрягается. Это его упрек самому себе, который он произносит вслух, адресуя мне. Я сглатываю, виновато на него смотрю. И замечаю другие детали, на которые мое сердце отзывается слабой, болезненной надеждой.

Мясо, тушенное с черносливом. Я тогда, в главном доме, съела две порции и облизывала ложку — кажется, это видели все. Я просто сказала, что хочу научиться так готовить. Он запомнил. А запеканка с сырной корочкой — эту запеканку готовила только я. Для нас. Для него. Значит, он не просто передал Жасмин список. Он объяснил. Попросил. Сказал: «Сделай то, что она любит».

Из пакета он достает бутылку воды, купленную в магазине. Простую, негазированную, ту, которую я всегда пила дома. И крышка уже откручена. Он знает, что здесь тюремная вода отдает ржавчиной. Он знает, что у меня слабые пальцы, и возиться с пробкой — лишнее унижение. Он убрал это препятствие без просьбы.

Его взгляд больше не скользит по мне как по объекту изучения — он задерживается. На синяках под глазами. На потрескавшихся губах. Я вижу, как дергается мышца на его скуле — едва заметно, почти неуловимо. Это не анализ прокурора. Это реакция мужчины, которому больно это видеть. И поза его изменилась: он не откинулся на спинку, не скрестил руки на груди. Он подался вперед, локти на столе, корпус развернут ко мне — он сократил дистанцию настолько, насколько позволяют правила. Всем своим видом он будто закрывает меня от этих стен, от надзирателей за стеклом. Не объятие, но барьер. Его барьер.

В этом молчаливом внимании к мелочам — вся сложность нашего брака. Никаких нежностей, никаких лишних слов. Только действия. Суровые, практичные, но намеренные до последнего жеста. Он здесь. Он принес дом в контейнерах. Он смотрит на мои губы и молчит, потому что, наверное, не знает, как сказать, чтобы слова не звучали банально и формально.

Для меня, запертой в этом аду, даже этого достаточно, чтобы цепляться за него как за единственный источник света. Даже если этот свет порой обжигает холодом. Но сейчас, глядя на его напряженную челюсть и на то, как его пальцы все еще касаются края контейнера, будто он не может разорвать эту связь, я думаю: может быть, холод — это просто форма самозащиты. Может быть, под ним — то самое пламя, которое когда-то заставило его согласиться на этот брак, вопреки всему. Ведь я теперь знаю, что Эрен при желании мог бы выбрать другой путь, найти другой способ — более простой и привычный для него. Но он выбрал меня. Жаль только, что он никогда не скажет, что испытывает ко мне. Однако я должна научиться считывать его по молчанию, по взгляду, по движениям, по мимике.

— Как дома дела? — задаю вопрос, который подразумевает обыденность. Мне необходимо просто поговорить ни о чем. Не хочу обсуждать свое дело, выслушивать, что преступника не нашли и я по-прежнему главная подозреваемая. Не хочу видеть в его глазах прокурора. Хочу — просто мужа. Хотя бы на десять минут.

— Все хорошо, — лаконично отвечает Эрен. Пауза. Слишком длинная для простого отчета. Он что-то взвешивает. — Я жду твоего возвращения домой.

Последние слова он произносит чуть тише. Без напора. Без привычной стали. Почти доверчиво.

— Правда? — недоверчиво смотрю. Почему-то мне казалось, что никому нет дела до меня. Я к клану Канаевых особо не принадлежу, тем более туда я попала по принуждению обстоятельств, а не по взаимному желанию. Я — чужая, которую пришлось принять. Временная обуза. Разве нет?

— Не веришь? — Эрен усмехается, но в усмешке этой нет привычной колкости. Она какая-то... растерянная? — Я, между прочим, привык спать с тобой, и без тебя кровать внезапно оказалась слишком большой для одного.

Где-то под ребрами неожиданно начинает тянуть. Будто сердце попало в тиски — не больно, а до остановки, до замирания. Я неуверенно улыбаюсь, думая, что это такая кривая шутка. Он не шутит такими вещами. Никогда. Но Эрен смотрит слишком серьезно, смотрит так, что смеяться неуместно. Его взгляд — не насмешка, не проверка. Он просто ждет. Сглатываю, облизав губы. Его глаза вмиг потемнели, словно набежала грозовая туча, но в этой тьме нет угрозы. Есть голод. Такой же, какой я испытываю к его голосу, к его запаху, к самому факту его присутствия.

— Амина, — его голос напрягся. Звучит слишком серьезно. Слишком лично. — Как ты видишь наш брак?

Вопрос падает между нами, тяжелый, горячий, почти осязаемый. Он не спрашивает у подозреваемой. Он спрашивает у женщины, с которой делит постель. У той, чье место на другой половине кровати пустует уже который месяц. Я чувствую, как воздух в комнате становится плотнее. Кажется, он начинает вибрировать от напряжения.

— Не знаю, — неопределенно пожимаю плечами. Но знаю. Слишком хорошо знаю. Я просто боюсь произнести это вслух. — Ты говорил, что мы связаны навсегда. По логике, брак должен стать настоящим: уважать друг друга, помогать, быть опорой. В конце концов, рожать детей... — чувствую, как горят щеки. Как предательски теплеет кожа на шее, на груди. Он видит. Он смотрит на этот румянец, и его зрачки расширяются, поглощая кофейный цвет радужки.

— Чтобы рожать детей, мы должны спать друг с другом, в переносном смысле, — глаза Эрена смеются. Но не издеваются. Они светлеют, теплеют, и морщинки у висков становятся заметнее — не от возраста, от улыбки, которую он редко позволяет себе при людях. Я впервые вижу, как он веселится от разговора со мной. Впервые вижу его таким — без брони, без маски, без должности. — Насколько мне известно, аисты не приносят младенцев, как и в капусте их не находят.

— Я понимаю, — опускаю голову, чтобы скрыть пунцовое лицо от мужа, но это бесполезно. Он уже все увидел. Он всегда все видит. Грудь от этого разговора горит, пульс стучит в горле, в висках, в кончиках пальцев, сжимающих край стола.

Память беспощадно швыряет воспоминания нашей первой и единственной ночи. Да, было по принуждению. Да, было под воздействием алкоголя и препаратов. Но если не лукавить — а я устала лукавить перед собой, — наша близость не стала настоящим кошмаром, который нужно прорабатывать с психологом.

Я помню его руки. Не грубые, не собственнические — несмотря на все обстоятельства. Помню, как он остановился на мгновение, замер надо мной, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не смогла тогда расшифровать. Сейчас, спустя месяцы, я думаю: это был вопрос. Разрешение. Он брал не силой — он ждал, пока я перестану дрожать. Я помню тепло его ладони на моей щеке. Помню, как он тогда сказал, что с последствиями разберется утром. И я почему-то поверила.

Сейчас, глядя на него через этот дурацкий стол, разделяющий нас, как граница между двумя мирами, я вдруг остро, до боли понимаю: я хочу, чтобы он снова коснулся моего лица. Хочу почувствовать его руку на своей щеке. Хочу перестать быть его подозреваемой и стать его женой. По-настоящему.

В комнате тихо. Слишком тихо. Слышно, как за стеклом переговариваются охранники, как гудит старая лампа. Но между нами — не тишина. Между нами — натянутая до звона струна. Она вибрирует от каждого его вздоха, от каждого моего движения. Я не смею поднять глаза. Потому что знаю: если сейчас встречусь с ним взглядом, струна лопнет. И я скажу что-то, что нельзя говорить в этой комнате, в этих обстоятельствах, при этих людях.