Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

— Амина. — Его голос — низкий, хриплый, почти беззвучный. Он произносит мое имя так, будто это единственное слово, которое имеет значение. Будто он повторяет его про себя каждую ночь, глядя в ту самую слишком большую, пустую кровать.

Я поднимаю глаза.

И струна лопается.

Но не со звоном. С тихим, болезненным, сладким щелчком где-то в груди. Потому что он смотрит на меня так, как не смотрел никогда. Не прокурор. Не хозяин. Не спаситель. Просто мужчина, который скучает по женщине.

— Я тоже... — голос срывается, приходится откашляться. — Я тоже привыкла. К тебе.

Эрен медленно, очень медленно опускает взгляд на мои руки, вцепившиеся в край стола. Его пальцы, лежащие на столешнице, едва заметно дергаются. Словно он хочет накрыть ими мои ладони. Словно забыл, что между нами — не только воздух, но и запрет. Он одергивает себя. Убирает руки под стол. Сжимает челюсть.

— Мы поговорим об этом, — говорит он уже ровнее, возвращая контроль. — Когда ты вернешься домой.

«Когда». Не «если». Он не допускает другого варианта.

— Хорошо, — шепчу я. И впервые за долгое время позволяю себе поверить, что это «когда» действительно наступит.

38 глава

Вечерний коридор прокуратуры гудит пустотой — только далекий шум уборщиц да мерный гул ламп. Я жму кнопку лифта, когда за спиной раздается голос, слишком живой для этого стерильного пространства.

— Мне нравится с вами работать.

Медленно поворачиваю голову. Мари стоит в двух шагах, прижимая к груди папку, как школьница — учебник. В её глазах — напряжение пополам с надеждой. Она выстрелила и теперь ждет, попало или мимо.

Я позволяю себе сдержанную улыбку. Узкую. Почти отеческую. Она цепляется за неё, как за спасательный круг.

— Взаимно, — говорю ровно и снова поворачиваюсь к лифту.

Планирую выйти и покурить, чтобы снять напряжение прошедшего дня. В висках ещё стучит от бумаг, от допросов, от этой бесконечной игры, в которую я сам себя загнал.

Двери открываются. Мы заходим. Молчим.

В замкнутом пространстве кабины её дыхание звучит громче, чем надо. Она не смотрит на меня — она изучает моё отражение в полированной стали. Я слежу за ней в том же отражении. Она не знает, что я вижу. Думает, что остаётся незамеченной.

Два месяца.

Два месяца я методично приучал её к себе. Действовал по принципу: держи врага близко. Очень близко. Курсы позади — Мари прошла практику в моём офисе. С моей подачи. Первая помощница вопросов не задает — по глазам вижу, что понимает тактику. Иногда ловлю её взгляд — в нём нет осуждения, только настороженное одобрение. Будто она смотрит на хирурга, который режет живую плоть, но знает: иначе нельзя.

О проекте знает только Лиана. Сомневаюсь, что Лиана на моей стороне, но она не мешает — и на том спасибо. Цараева держу на расстоянии. Он хорош, когда надо давить, а здесь нужна ювелирка. Чёткое действие, без дрожи и замедления. Одна заминка — и всё рухнет.

Я играю на чувствах Мари к себе. Каждое утро, входя в кабинет, я оставляю за дверью себя настоящего. Там, в коридоре, остаётся Эрен — мужчина, муж, человек, которому тошно от собственной лжи. Сюда, в этот кабинет, заходит только прокурор. Только инструмент. Только расчёт.

Мы часто задерживаемся допоздна, когда большинство уже разошлись по домам. Я всегда закрываю дверь. Не с грохотом, а мягко, почти неслышно — чтобы щелчок замка прозвучал для неё не угрозой, а обещанием. Создаю интимную атмосферу, хотя на самом деле мы просто разбираем текущие дела.

Но внутри, пока я перелистываю страницы, внутри идёт другая работа. Я слежу за её дыханием. За тем, как она облизывает губы, когда задумывается. За тем, как её пальцы теребят край листа. Я ненавижу себя за эту слежку. За то, что вынужден замечать в ней человеческое, чтобы потом использовать это против неё.

Мари всегда сидит напротив моего стола. Старательно записывает мои замечания, но через каждые пять минут вскидывает глаза. Я тоже поднимаю глаза. И наши взгляды скрещиваются. Я смотрю на неё на пару секунд дольше, чем нужно.

В эти секунды во мне ничего не дрожит. Никакого волнения, никакой симпатии. Только холодный, выверенный расчёт. Но где-то глубоко, под рёбрами, сидит тошнота — тихая, привычная, как старый знакомый. Я научился не замечать её. Почти.

Всегда, когда мы наедине, интересуюсь мимоходом о жизни, привычках, мечтах.

Она ведётся.

Родители-юристы, переезд из столицы, жалобы на «захолустье». Мечты вырваться или удачно выйти замуж. Последнее — всегда с долгим взглядом в мою сторону. Я запоминаю. Складываю в досье. Анализирую. Она думает, что открывает душу. На самом деле пишет явку с повинной.

Иногда, закрывая вечером кабинет, я ловлю себя на мысли: а что, если бы всё было иначе? Если бы не Амина в камере, не Кемаль, не эта кровавая каша, в которую меня затянуло? Смог бы я смотреть на Мари иначе? Ответ приходит сразу — нет. Потому что даже в эти две секунды задержанного взгляда, когда я играю роль, я вижу не её, а ту, другую. Ту, чьи волосы вечно выбиваются из причёски. Ту, чья красота не требует, а принимает. И от этого становится легче. И тяжелее одновременно.

Лифт останавливается. Двери разъезжаются. Я касаюсь её спины — легонько, кончиками пальцев, будто случайно подталкивая к выходу. Она вздрагивает, будто я коснулся оголённого провода. Спотыкается, едва не падает. Вскидывает на меня глаза — испуганные, благодарные, жадные.

— Эрен Исмаилович, а вы не могли бы подвезти?

Мари смущенно улыбается, заправляет волосы за ухо. Жест отрепетированный, но глаза выдают напряжение — она боится отказа. Она использует все уловки флирта, какие знает. Губы чуть приоткрыты, взгляд из-под ресниц, плечи развёрнуты так, чтобы подчеркнуть линию шеи. В ней сейчас борется два начала: расчётливая хищница, которая знает, чего хочет, и испуганная девочка, которая боится, что её сейчас пошлют.

Я замираю на полсекунды. Этого достаточно, чтобы она успела испугаться. В её глазах мелькает паника — она уже готовится к вежливому отказу, к тому, что переоценила свои шансы. Потом позволяю уголкам губ приподняться.

— Конечно. Только покурю.

Достаю из кармана пиджака пачку, показываю ей. Её лицо вспыхивает облегчением — так ярко, что это видно даже в полумраке вестибюля. Она кивает, слишком быстро, слишком энергично.

— Да, да, конечно. Я подожду.

Я отхожу в сторону, к тому месту у колонны, где все обычно курят. Достаю сигарету, зажигалку. Прикуриваю. Глубоко затягиваюсь. Выпускаю струю дыма, глядя сквозь неё на Мари. Она стоит у выхода, делает вид, что рассматривает что-то в телефоне, но я вижу: она следит за мной. Каждое моё движение — под контролем. Каждый мой вздох она, кажется, считает.

Внутри всё натянуто до звона. Странное чувство — быть под таким прицельным вниманием. Обычно я сам смотрю, сам изучаю, сам выбираю дистанцию. А сейчас я — объект. Мишень. Добыча, которая сама притворяется охотником. При этом я не волнуюсь. Не сомневаюсь в себе и своих поступках. Страха нет — ни за провал, ни за то, что сорвусь. Есть только холодный, выверенный расчёт. И привычная тошнота где-то под ребрами. Я научился не замечать её. Почти.

Сейчас, глядя на Мари, я вижу не женщину, не убийцу, даже не врага. Я вижу задачу. Уравнение, которое нужно решить. В нём есть переменные: её одержимость мной, её чувство вины, которое она прячет за бравадой, её желание быть особенной, единственной, той, кто поймёт меня настоящего. Она не знает, что настоящего меня рядом с ней не существует. Есть только функция. Только прокурор. Только инструмент, заточенный под одну цель — освободить Амину.

Мари поднимает глаза от телефона, ловит мой взгляд и улыбается. Робко, почти застенчиво. В этой улыбке — надежда. Она думает, что я смотрю на неё потому, что она мне нравится. Потому что я тоже хочу.

Машина стоит перед крыльцом прокуратуры. Я жестом приглашаю девушку последовать за мной. На ходу достаю ключи, снимаю с сигнализации. Сажусь. Мари опускается рядом — на переднее сиденье. Я не предлагал.