Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

— Однако, — Цараев поворачивает голову, его взгляд острый, аналитический, — возникает два критических вопроса. Первый: откуда нож? По описи с базы — обычный кухонный, из общего блока. Он не лежал на прикроватной тумбочке. Значит, либо он принёс его с собой, что маловероятно для его целей, либо он уже был в комнате, либо… его принесла Амина. Но зачем ей нож, если она пошла туда, судя по её же первоначальным показаниям, чтобы «отлежаться»?

Молчу. За последние сутки этого дурдома я уже не раз прокручивал в голове эти вопросы. Сам же пытался придумать ответы. Что-то сходится, что-то вообще не клеится. Зная свою жену как облупленную, с трудом верю, что она с ножом шаталась по базе. С трудом верю, что она способна воткнуть нож в человека. У неё кишка тонка. Даже в состоянии аффекта. Но я не знал про флунитразепам. Я не знаю, в какого монстра могла превратиться моя тихая Амина под действием этого дерьма.

— И второй вопрос, — продолжает Цараев, — заключение судмедэксперта по её крови. Помимо алкоголя, там найдены следы флунитразепама — сильного седативного, который в уличном обороте часто используют как «прелюдию» к изнасилованию. И следы амфетамина. Грубая, опасная смесь. Коктейль, который мог вызвать у неё паническую атаку, паранойю, неадекватную агрессию… или полную беспомощность. Похоже, Кемаль хотел добиться своего наверняка. Любыми способами.

Шумно выдыхаю, будто получил удар в солнечное сплетение. Прикусываю изнутри щеку до вкуса меди. Картина, которую рисует Цараев, обретает чудовищную четкость. Не пьяная потасовка. Охота. Химически облегчённая охота на мою жену. Кровь стучит в висках в такт дворникам. Тяжёлая пауза затягивается, наполняя салон гулом моего бессильного гнева.

— Если это самооборона под действием психоактивных веществ, — наконец, произношу хриплым от сдерживаемой ярости голосом, — то её состояние может быть признано аффектом. Ограниченная вменяемость. Но для этого нужно доказать, что вещества были введены ей против её воли. И что нож оказался в её руках в процессе отчаянного сопротивления, а не был принесён с умыслом.

— Именно, — кивает Цараев. — Пока что у нас есть только анализ её крови. Нет свидетелей, которые видели, как он что-то подмешивал. Нет камер. Нет её внятных показаний о моменте, когда вещества могли быть приняты. Она утверждает, что пила только из стакана, который ей подал он. Который потом, разумеется, не найден. Удобно.

— Слишком удобно, — цежу сквозь зубы, резко перестраиваясь на обгон. Машина рычит, выплёскивая наружу крупицу того, что клокочет во мне. — Как и всё остальное в этом деле. Идеальная жертва, идеальный подозреваемый, идеальные доказательства. В жизни так не бывает.

— В жизни как раз так и бывает, — холодно возражает Цараев, даже не вздрогнув от манёвра. — Глупость, похоть, случайность и труп. Но твоя правда — тут слишком много «идеального». Особенно для такой… хаотичной среды, как молодёжная вечеринка. Кто-то мог прибрать за собой. Или за кем-то.

Я не отвечаю. Просто давлю на газ. База отдыха вот-вот появится из-за поворота. Мы едем смотреть на место преступления. Я должен максимально четко составить картину преступления, чтобы понять, кто Амина — жертва или преступница.

31 глава

База замерла в оцепенении, как пациент после неудачной операции. После происшествия тут околачиваются лишь сотрудники, понуро переставляющие ноги. Атмосфера не просто удручающая — она пригибает к земле: поблёкшие гирлянды, свисающие как кишки некогда веселого чудища, пустые бутылки, застывшие в последнем тосте, окурки, втоптанные в грязь безысходностью.

Я иду туда, где нашли тело. Каждый шаг по земле отдаётся в висках глухим стуком. Этот стук — отсчёт. До чего? До новой правды или до окончательного краха? Кажется, в ближайшее время о нормальном сне даже нечего думать. Поразительно, как время сжалось в тугую пружину между «тогда» и «сейчас». Тамерлан сразу уходит в сторону административного вагончика — договариваться о записях с камер, которых, скорее всего, никогда не было, и опрашивать персонал. Он ищет улики. Я иду искать призраков. Наша тактика: он — официальное лицо, я — призрак, который должен заметить то, что скрывается от мундира. Или то, что мундир сам решил не замечать.

Комната. Та самая. Поменявшая цвет от влаги. Дверь — грязно-белая, с царапинами у ручки. Закрыта на хлипкий пластиковый замок следователей — дешёвый, жёлтый, как трусливый предрассудок. Я срываю его одним движением — хруст пластмассы сладок и пуст. Мне плевать на процедуры. Плевать на всё, кроме того, что осталось там, внутри. Вхожу.

Воздух ударяет в лицо. Он тяжёлый, с затхлым сладковатым шлейфом старой крови, дешёвого дезодоранта и страха. Страх здесь не метафора. Его можно вдохнуть. Он осел на стенах, впитался в потёртый линолеум. Я стою на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. И телу — привыкнуть к удару. Это не просто комната. Это аквариум, где томилась моя жена. Колодец, в который её столкнули.

На секунду мир сужается до точки — до липкого пятна на полу, до смятого следа на простыне. Глоток воздуха обжигает лёгкие. Здесь это было. С ней. Мозг кричит, требуя выйти, сломать что-нибудь, забыть. Но я не могу. Я должен. Я должен, потому что если не я, то это сделает Цараев. И он не увидит в этих стенах ничего, кроме обстоятельств. Он не почувствует её дыхания на этой подушке. Не увидит, как она, возможно, в последний раз смотрела на эту трещину на потолке. Я медленно обвожу взглядом. Веки опускаются на долю секунды. Когда они поднимаются, беру себя в руки, блокируя любые эмоции. Этот приём я отрабатывал годами: мысленный сейф, хлопок дверцы, щелчок замка. Всё личное — в темноту. На свету — только факты. Протокол осмотра всплывает перед внутренним взором, как голограмма: здесь — кровать, здесь — тело, здесь — она. Всё обведено, отмечено цифрами на полу. Именно это и бесит. Слишком чисто. Слишком… обработано чужой рукой. Кто-то уже здесь «поработал». Не преступник — наши. Они не искали, они консервировали версию. Им было удобнее увидеть пьяную драку, а не спланированную провокацию. Меньше вопросов, меньше бумаг, меньше шума. А мой шум им не нужен.

Я начинаю с периметра, заставляя тело двигаться, как заводную куклу, по чёткой, отработанной схеме. Механика спасает от чувств. Каждое приседание, каждый наклон — ритуал. Я заклинаю реальность движением, чтобы она выдала свою тайну. Опускаюсь на корточки, смотрю под кровать. Пыль, скомканная салфетка. Ничего, что бросалось бы в глаза. А должно было? Где следы борьбы, кроме тех, что на теле? Где обрывок ткани с её рубашки? Где потерянная сережка? Комната неестественно пуста для места, где жизнь превратилась в смерть. Далее. Стены. На одной, за занавеской, я замечаю едва различимый след — несколько коротких, параллельных царапин на высоте примерно метра от пола. Не от мебели. Слишком высоко. Слишком… целенаправленно. Будто кто-то, прислонившись, в нервном напряжении царапал обои ногтями или чем-то твёрдым в кармане. След отчаяния? Или сосредоточенности? Я фотографирую на телефон. Ничего? Возможно. Но это уже не чистая картина, это трещина в глянце официальной версии. Еще раз осматриваю каждый угол, каждый сантиметр, но нового, из того что мне известно из протокола, ничего нет. Разочарование — горькое, но привычное. Комната молчит. Или её заставили молчать. «Говори!» — требует что-то во мне, и я чувствую, как челюсти сжимаются до боли. Но стены безмолвны.

Выхожу, резко вдохнув холодный воздух, как будто всплываю из глубины, достигнув дна и оттолкнувшись от него. В лёгких ещё тлеет тот спёртый ужас. Я отряхиваюсь от него, как от паутины. Замираю на террасе, делаю вид, что изучаю территорию. Мозг, вырвавшись из плена четырёх стен, лихорадочно ищет новые векторы. Протокол слеп. Он видит только комнату. Но преступление не родилось в этих стенах. Оно пришло отсюда, с улицы, с вечеринки, из чьей-то головы. Нужно смотреть шире, не только в радиусе места преступления. Вполне возможно, что улики могли быть выброшены, унесены, спрятаны за углом. «Паук» не мог всё предусмотреть. Он торопился. Значит, должен был оставить нить.