У него к его внушительному кошельку прилагается множество других достоинств.
Богатые мужики тоже делятся на разные категории. И чаще они все... жадные жадные, дотошные, занудные и скучные.
А Миша не такой.
Я делаю ещё шаг.
Я смотрю на его руки. Сильные, широкие ладони с короткими, ухоженными ногтями.
Эти руки я знаю так хорошо. Как они сжимают руль, как перебирают бумаги на столе, как гладят мои волосы, как сжимают мои бёдра в минуты близости...
Сейчас эти руки безвольно лежат на коленях. Пальцы чуть подрагивают.
— Миша, — шепчу я.
Сажусь рядом на край дивана и касаюсь его руки.
Кожа горячая, сухая, под моими пальцами напрягаются сухожилия. Он не отдёргивает руку, но и не отвечает на прикосновение. Просто позволяет мне касаться.
— Я тебя люблю, — говорю я тихо, и эти слова даются мне сейчас удивительно легко. Потому что это правда. Своя, особенная правда. — Ты для меня... любимый мужчина.
Миша медленно поворачивает голову. Смотрит на меня долго и изучающе. Сейчас я совершенно не знаю, как быть с Михаилом.
Мои старые уловки, которые всегда отвлекали его, не сработают. Сейчас он не подпустит меня к своему телу. Не позволит себя поцеловать. Он взвинчен, он мрачен, как никогда прежде.
Он резко перехватывает мою руку.
Его пальцы смыкаются на моём запястье крепко, почти до боли.
Он вглядывается в мои глаза. Близко-близко. Я чувствую его дыхание Вижу каждую морщинку в уголках его глаз, каждый седой волосок в бороде, которую я сейчас хочу коснуться.
— Допустим, ты меня любишь, — говорит он тихо. — Но я тебя не люблю.
Я даже не сразу осознаю их смысл. Просто смотрю в его тёмные глаза и жду продолжения.
— И что самое забавное во всём этом, — после недолгой паузы продолжает он, и уголок его рта дёргается в горькой усмешке, — я не люблю тебя, но вполне могу быть с тобой.
Он отпускает мою руку. Откидывается на спинку дивана, смотрит куда-то в сторону камина.
— Могу взять тебя в жёны и даже прожить с тобой остаток своей жизни. Потому что ты отвечаешь всем моим нынешним запросам. Ты такая, какая должна быть для меня.
Я молчу.
— Ты молодая. Красивая жена, которая развлекает стареющего мужика и отвлекает от мыслей о будущем, в котором я буду становиться всё старше и старше с каждым годом.
Его голос звучит ровно, почти механически. Будто он не со мной говорит, а сам с собой ведёт этот страшный диалог.
— Я могу взять тебя в жёны не потому, что люблю, — он поворачивает голову, снова смотрит мне в глаза. — А потому, что могу себе позволить.
Я сглатываю. Во рту пересохло.
— И я могу взять тебя в жёны не потому, что буду искать от тебя любви и верности, — он прищуривается. — Нет. А потому, что я буду от тебя искать лишь развлечений.
Он подаётся ко мне ближе. Его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую жар его тела, слышу, как шумно он дышит.
— И самое главное, — шепчет он почти в самые губы. — Я могу взять тебя в жёны не потому, что не могу без тебя. А потому, что могу из тебя вылепить ту жену, которую я хочу.
Я открываю рот, чтобы возразить, но не нахожу слов. Я ведь сама готова быть тенью его покойной жены.
Но Миша не даёт мне сказать.
— И ты позволишь сделать это, — он прищуривается ещё сильнее. — Ты позволишь слепить из себя идеальную молодую жену, которая суррогатом, но я ведь именно этого и хотел, а ты это и дала. В принципе, честный обмен.
Он криво улыбается. В этой улыбке столько боли, что у меня перехватывает дыхание.
— И где же здесь любовь?
— Миша... — шепчу я.
А сама понимаю: меня в принципе не пугают его слова.
Я и так это всё знала. Знала и сознательно пошла на отношения с мужчиной, который ещё не отгоревал потерю любимой жены. Именно это горе и было для меня шансом устроить свою жизнь.
Я согласна быть рядом с Михаилом без любви. Без той любви, которой в нём нет. Я согласна на то, чтобы он лепил из меня копию Аллы. Согласна его развлекать и быть той, которую он не любит, но может себе позволить.
Потому что взамен я получу безопасность. Уверенность в завтрашнем дне. Будущее для моих детей. И... и близость с мужчиной, который не вызывает у меня отвращения.
Я совсем не терплю, когда Миша меня обнимает. Когда целует. Близость с ним для меня — не наказание. Я не терплю сквозь зубы его ласки.
Я рядом с ним раскрываюсь как женщина. Когда его сильные руки сжимают мою талию. Когда его губы касаются моей шеи. Когда он тяжело дышит надо мной, и я чувствую себя маленькой, защищённой, нужной.
Если я нужна как суррогат, то я готова на эту роль.
Поэтому я не могу сказать, что вижу в Мише только деньги. Нет. Я действительно вижу в нём моего будущего мужа, с которым я могу прожить хорошую, сытую и счастливую жизнь.
И думаю, что мне будет приятно обнимать Мишу и через двадцать, и через тридцать лет, потому что он и в семьдесят будет мужчиной.
Да, будет больше седины. Больше морщин. Но он всё равно будет мужчиной, который смог обеспечить мне безбедную, хорошую жизнь. Который будет хорошим отцом. Который остаётся мужчиной в каждом своём движении, в каждом взгляде, в каждом жесте.
Это, конечно же, не та любовь, про которую можно написать книгу. Или надрывно спеть песню. Или… прочитать красивое печально стихотворение.
Это не та любовь, которая толкнёт меня на безрассудные поступки. Не та любовь, которая горит в груди вопреки всему. Не та любовь, которая верит в чудеса.
Может быть, я и не способна на подобную любовь.
А может, все эти разговоры о великой любви — на самом деле ложь? Может, женщине важнее всего обеспечить свою безопасность и безопасность будущих детей?
А всё остальное — просто красивые сказки, которые придумали, чтобы продавать романы и снимать кино?
Не зря же столько разводов среди молодых. Вот они влюбляются, с ходят с ума, а потом разводятся. И где любовь?
Михаил отпускает мою руку.
Опять запрокидывает голову. На несколько секунд закрывает глаза.
— И ведь так проще, — шепчет он. — Ведь это именно то, чего я и хотел.
Он глухо смеётся — на грани рыданий.
— Я ведь и не искал любви. И не хотел её. Она у меня уже была.
Пауза. Тишина в гостиной давит на уши.
— Ведь потом... — он резко открывает глаза и смотрит на меня, — потом слишком больно.
Я смотрю и слушаю.
— А без любви не больно. Без любви даже весело.
Он скалится в страшной и неестесственной улыбке.
— Без любви ни о чём не думаешь. Ничего не боишься. Просто живёшь и наслаждаешься.
— Миша...
— А если женщину любишь, — он продолжает буравить меня недобрым взглядом. — Тогда слишком много думаешь. Слишком многого боишься.
Он проводит ладонью по лицу, трёт глаза.
— Если есть любовь — не будет покоя. Вот так вот. Если женщина зацепила — она раскурочит тебя всего. Если не сразу, то потом.
Смотрю на него и понимаю: этой ночью Мишу как раз и раскурочили. Раскурочили его душу и сердце.
И это сделала Вера.
— Ты ведь сейчас говоришь про Веру? — тихо спрашиваю я.
Голос звучит хрипло. В горле пересохло так, что каждое слово даётся с трудом.
Миша молчит. Смотрит куда-то в сторону. Но молчание — самый красноречивый ответ.
— Это с ней будет любовь? — я криво усмехаюсь. — И не будет покоя?
— Да уже нет покоя, — угрюмо отвечает он. — И потребовалось ей всего неделя.
Я моргаю. Неделя? Но ведь эта старая грымза давно в любовницах у Миши. Или... он не врал, когда говорил, что между ними ничего нет?
А если не было, то почему покоя нет?
Я ничего не понимаю.
— Миша, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты просто запутался. Ты устал. Ты...
— Какая дилемма, — перебивает он и пытается улыбнуться, продолжая смотреть мне в глаза. — Не любить и не бояться... или...
Он не договаривает. Замолкает на полуслове, будто ему резко стало больно. Будто ему стало страшно.
