Красный зайчик (ЛП) - Риверс Девин

Она посмотрела мне в глаза, и мы оба не смогли скрыть разделяемое нами беспокойство.

Мы еще не выбрались из леса — в буквальном смысле.

Я снова гнал нас в жестком темпе еще несколько часов, пока не забрезжил серый рассвет, и я замедлил шаг, остановившись у реки. Я увидел, как у Кэйлин подкосились ноги, и она упала на спину; ее грудь тяжело вздымалась, а рука была закинута на лицо. Она дрожала, и я испугался, что загнал ее слишком сильно. Меньше всего нам было нужно, чтобы она, сбежав из «Логова», умерла от инфекции. Я подошел и опустился рядом с ней на колени.

— Пей, — сказал я, помогая ей сесть. Она сделала глоток, и ее тут же вырвало.

— Мне нужно... мне нужно смыть его с себя, — запинаясь, произнесла она. Она сорвала с себя мою фланелевую рубашку, которую носила. Казалось, она почти не замечала моего присутствия, пока расстегивала штаны и стягивала обувь, а затем, пошатываясь, вошла на мелководье, оставшись только в том самом белом платье, в котором я ее нашел.

Я дал ей минуту, нашел укрытые густые кусты, где мы могли бы спрятаться на час или около того, а затем обернулся. Кэйлин сидела на мелководье лицом к реке, подтянув колени к груди, и ее била сильная дрожь. Я подошел к кромке воды.

— Кэйлин.

Она не ответила. Она не отрывала взгляда от следа от хлыста на руке и терла его так, словно пыталась стереть с кожи. Я вошел в воду и, присев рядом с ней, накрыл своей рукой ее дрожащие пальцы. Она подняла глаза, словно мое присутствие ее удивило. Ее взгляд был диким и расфокусированным, как будто она заново переживала нечто ужасное.

— Я все еще чувствую его, — выдавила она.

Словно мне нанесли удар под дых. Я наблюдал, как ее лицо исказилось, и она снова начала плакать. Она попыталась стереть другой след от хлыста, и я схватил ее, притянув к себе, а она вцепилась в меня, словно я был единственным, что не давало ей утонуть. Я поднял ее на руки, вынес из воды и положил на постеленное одеяло.

— Снимай это, — сказал я.

Я кивнул на насквозь промокшую одежду, в которой она дрожала, и поднял свою рубашку, чтобы закрыть себе обзор. Она замешкалась, а затем я услышал, как платье упало, и я помог ей завернуться во фланелевую рубашку и застегнул ее.

— Я осмотрю твое бедро.

Она кивнула, приподняла рубашку и повернулась так, чтобы открылись воспаленные раны. После холодного купания в реке они выглядели чуть лучше. Я снова протер их спиртом и перевязал, как смог, учитывая неудобное расположение.

— Постарайся немного поспать, — сказал я.

Я сел рядом с ней и натянул на нее край одеяла. Она съежилась в моей рубашке, уткнувшись носом в воротник, и безучастно смотрела в пустоту. Казалось, чем дальше она была от «Логова», тем хуже ей становилось. Адреналин и инстинкт самосохранения, которые двигали ей раньше, иссякали, а истощение и боль разрушали ее и без того хрупкое душевное состояние.

— Я не хочу видеть сны, — сказала она.

Мне нечего было ей ответить. Я знал, что кошмары придут. Я знал это, потому что они были и у меня. Я взял ее за руку и сжал ее. Это было единственное, что пришло мне в голову.

Она заснула на несколько минут, но сон не принес ей отдыха. Когда она закричала во сне, я тут же зажал ей рот рукой. Я ненавидел это делать, зная, что это может спровоцировать, но меньше всего нам было нужно, чтобы она навела на нас Купера. Она забилась, сопротивляясь мне, и когда она открыла глаза, я увидел в них только первобытный страх и панику, прежде чем она поняла, что это я.

— Прости, ты кричала, — сказал я.

Я быстро убрал руку от ее рта. Она села, подтянула колени к груди, спрятала лицо в ладонях и замерла в таком положении. Сломленные люди. Она была права.

В этом лесу не было никого, кроме сломленных людей.

Мы ломаемся однажды, и после этого уже никогда не становимся прежними.

Купер вытащил на свет огромную порцию моей собственной травмы, и теперь, сидя рядом с Кэйлин, я чувствовал, как саднят открытые раны моего прошлого.

Мы сломались. Купер. Трэв. Я сам.

Они рвали на части наши тела и копались в наших мозгах. Они заставляли нас смотреть, как мы по очереди проходим через ад, и, думаю, именно это в итоге и сломило нас всех. Видеть, как кто-то, кто тебе дорог, подвергается самым изощренным пыткам, — это так же страшно, как если бы пытали тебя самого.

Я дал ей отдохнуть еще около получаса, а затем поднял нас, и мы двинулись дальше. Остаток дня был тяжелым. Она была почти как зомби. Ее глаза остекленели, и она не разговаривала. Ей было трудно удерживать в себе еду, и почти не получалось пить.

Я тоже был истощен сверх меры. Нехватка калорий и нормальной еды в течение последних нескольких недель давала о себе знать. Недостаток сна тоже не улучшал ситуацию. Но кто-то должен был поддерживать в нас силы, просто я не был уверен, что мы протянем так еще несколько дней.

Как только снова наступила ночь, я нашел еще одно укромное место и увел Кэйлин в тень. Я устроил ее поудобнее, хотя по ней не было заметно, что она понимает, что происходит.

— Я скоро вернусь. Немного запутаю следы, — сказал я.

Я подумывал оставить ей пистолет, но что-то в ее глазах заставило меня отказаться от этой идеи.

25

КЭЙЛИН

Я умирала. Или, может быть, просто медленно угасала, пока боль разъедала мой разум. Невозможно испытывать такую сильную боль и не быть почти мертвой. У меня болело всё тело. Даже мой разум бился в агонии. Стоило мне закрыть глаза, как я видела Пакстона, стоящего надо мной с ножом, и это приводило в ужас. Я чувствовала его руки на себе, когда была накачана наркотиками и не могла защищаться, и теперь это ощущение преследовало меня. Возможно, справляться с флешбэками было бы легче, если бы я не была еще и физически ранена. Боль пробивала насквозь любой известный мне защитный механизм и подрывала мою решимость. Я поймала себя на том, что полностью абстрагируюсь от реальности: я могла внезапно моргнуть и обнаружить, что солнце встает или садится, совершенно не помня, что происходило в предыдущие часы.

Грэм оставил меня, и я то проваливалась в дремоту, то приходила в себя, но даже если бы боль позволила мне уснуть, я слишком боялась кошмаров. Без Грэма, который мог бы разбудить меня, если я закричу, я не хотела рисковать.

Остальное мое тело представляло собой сплошное месиво из синяков, и было трудно устроиться поудобнее. Я чувствовала себя на грани нервного срыва. Мой обычно сильный разум казался хрупким, как лист стекла. Одно неверное движение — и все разлетится вдребезги.

Я не хотела двигаться, не хотела думать, я больше не хотела существовать.

Прошло еще какое-то время, прежде чем Грэм наконец вернулся. Его тень мелькнула перед кустами, и мое сердце подпрыгнуло к горлу, пока я не увидела, как он просунул голову внутрь, а затем протиснулся и сам.

Он устроился рядом со мной, стараясь не прикасаться ко мне.

— Я смотрю, ты еще не превратилась в фруктовый лед для медведей.

Я была ошеломлена тем, что он вспомнил ту нашу старую шутку, и попыталась разглядеть его лицо в полумраке. У меня не было сил что-либо говорить. Воспоминания о «Логове» витали на задворках сознания, готовые вот-вот хлынуть внутрь. Неужели это и есть самое дно? Я была уверена, что так оно и есть.

Меня начало трясти. Мне было так холодно. Я устала от холода.

Я почувствовала, как на мои руки упали влажные капли, и поняла, что в какой-то момент снова начала плакать. Интересно, это когда-нибудь прекратится?

Должно быть, я задремала, потому что снова оказалась в «Логове». Сон начался нормально — я была с Крэйвеном, он держал меня на коленях, гладил, но потом его лицо превратилось в лицо Пакстона, и сон обернулся кошмаром. Я кричала и отбивалась, пытаясь вырваться из его хватки. Чья-то рука зажала мне рот, и когда я очнулась в темноте, рука на моем рту оказалась настоящей.

— Кэйлин, тихо! — резко прошептал Грэм мне на ухо, зажимая мне рот. Меня трясло, и я пыталась сделать вдох сквозь его пальцы. Он убрал руку, и я судорожно глотнула воздух.