— Ты слишком много на себя берёшь, Позднякова.
Он стоит, вцепившись руками в край стола позади себя. Костяшки пальцев побелели. Грудь под рубашкой тяжело вздымается.
И мне бы сейчас действительно остановиться и подумать о ситуации холодно, трезво и логически, но Миша подстегнул во мне безумную стерву, которая хочет что-то ему доказать.
Которая хочет, чтобы Миша немедленно поцеловал меня.
— Я всего-то тебя накормила пельменями и блинчиками, а ты уже занервничал, — ухмыляюсь я. — А что будет, если я сделаю так?
— Как? — с толикой растерянности спрашивает Михаил, когда я медлю всего лишь секунду.
— Вот так.
Я обхватываю его лицо ладонями. Кожа горячая, колючая от жестких волосков на щеках.
Я немного сминаю удивлённую физиономию Миши. Его брови взлетают вверх, глаза распахиваются ещё шире, рот приоткрывается в немом вопросе.
Затем жадно, без стыда, глубоко и настырно целую его в губы.
Так резко, что наши зубы стукаются друг о друга.
Мне всё равно. Без поцелуя я не уйду. Потом можно и принять холодный нейтралитет.
Только так и никак иначе.
Глава 59
Я целую его.
Вкладываю в этот поцелуй всё. Всю злость за его слова о холодном нейтралитете. Всю обиду за то, что он посмел решать за нас двоих. Всю ту дикую, нерастраченную нежность, которая копилась во мне пятнадцать лет одиночества.
Его губы горячие, сухие, с привкусом кофе. На мгновение он застывает. Даже дыхание останавливается.
А потом…
Он рычит низко и горлом. Вибрация проходит через его скулы, через мои ладони, вниз по рукам, заставляя каждый нерв вспыхнуть.
Его руки, которые секунду назад мертвой хваткой вцепились в край стола, оживают.
Он рывком притягивает меня к себе. Он пожирает меня. Яростно, глубоко, собственнически. Его язык врывается в мой рот, влажный, требовательный, и я отвечаю с той же жадностью. Кусаю его нижнюю губу.
Его ладони сжимают мою талию до синяков, до боли, от которой внутри разливается обжигающее, сладкое напряжение. Чувствую его возбуждение тяжелое, нетерпеливое и каменное.
Он разворачивается вместе со мной.
Миша с грохотом, от которого, кажется, вздрагивают стены, скидывает ноутбук на пол. За ним сбрасывает подставку с ручками, календарь. Бумаги веером разлетаются по полу.
А потом я оказываюсь на столе, прижатая его тяжелым, горячим телом.
Его губы не отрываются от моих ни на секунду. Он целует меня так, будто хочет выпить до дна, забрать себе всё дыхание, все мысли, всю душу.
Я забываюсь в этом поцелуе, в его запахе острого возбуждения и мужского пота.
Его рука задирает мою блузку. Нетерпеливо, почти грубо сминает между ног кружево трусиков в сторону.
Миша находит меня, не промахивается. Врывается одним движением. Я вскрикиваю ему в рот. От неожиданности, от этой сладкой боли, от того, как невыносимо хорошо.
Новым движением выбивает аоздух выбивает из легких. Я вижу только его лицо надо мной. Искаженное, с расширенными зрачками с прикушенной до крови губой и с каплями пота на висках.
Я сейчас не женщина. Я — самка. Голодная, дикая самка, которую пятнадцать лет морили голодом.
Он рычит мне в шею. Стол подо мной ходит ходуном.
В этом мире сейчас есть только он. Только его тяжелое дыхание, его рот, его руки.
Меня накрывает первой волной неожиданно. Остро, сильно, вышибая дух. Кричу громко, не стесняясь, не думая о том, что за дверью Марина, что нас могут услышать. Это мое физическое женское освобождение.
Оно пронзает больно и сладко одновременно, очищая, выжигая весь накопившийся негатив.
Михаил глухо рычит мне в плечо. Заполняет меня густым жидким жаром.
Мы замираем. Наши тяжелые, хриплые вдохи и выдохи смешиваются в одно дыхание.
Я лежу на столе. Реальность возвращается. Разум проясняется.
Что мы наделали?
Господи… Что мы только что натворили?
Он медленно отстраняется и заглядывает мне в лицо. В его глазах я вижу ту же растерянность, то же ошарашенное непонимание.
Зрачки всё еще расширены, губы припухшие, на подбородке размазана моя помада.
Я смотрю на него и не моргаю. Миша открывает рот, чтобы что-то сказать, а я не даю. Я бью кулаками в его груд.
Он даже не вздрагивает, только смотрит еще более ошарашенно. Я толкаю его, бью, пытаясь скинуть с себя.
— Пусти! — голос срывается на хрип.
Он, кажется, не понимает, что происходит, но всё же подчиняется. Отступает, давая мне свободу.
Я сползаю со стола. Ноги дрожат, подкашиваются. Я едва не падаю, вцепившись рукой в край столешницы. Распрямляюсь.
Дрожащими руками я я поправляю кружева на бедрах, нащупываю край юбки, спутанной где-то на талии и рывком натягиваю ее вниз.
Сдуваю с лица спутанные, влажные от пота пряди волос. Они липнут к щекам, к шее.
Миша так и не шевелится. Смотрит на меня, замерев. Аккуратно заправляю его хозяйство обратно в штаны и застегиваю ширинку, не моргая вглядываясь в глаза.
Он смотрит на меня всё с тем же выражением абсолютного, детского непонимания.
Я похлопываю его ладонью по его колокольчикам. Улыбаюсь деловито:
— Ну что ж, Михаил Валентинович, — говорю я. — Теперь можно и к холодному нейтралитету прийти.
Встаю. Разворачиваюсь. И шагаю к двери, чеканя шаг по разбросанным бумагам. Каждый удар каблука о паркет — выстрел.
— Вера…
Я не останавливаюсь. Хватаюсь влажной ладонью за ручку двери.
— Вера! — говорит громче.
Я всё же оборачиваюсь. Вскидываю бровь, изображая само спокойствие.
— Что, Михаил Валентинович? — мой голос звучит ровно, но внутри всё дрожит, всё кричит. — Вы готовы признать, что ваши слова о холодном нейтралитете были поспешными?
Возмущенно заправляет рубашку в брюки.
— Вера, — он делает шаг ко мне. — Ты что, меня сейчас… использовала?
Я замираю.
— Ты что, — он запинается, качает головой, будто сам не верит в то, что говорит. — Ты сейчас меня отлюбила в плохом значении этого слова, что ли?
Щеки вспыхивают огнем. Господи, как это вульгарно звучит. И как… точно.
— Ну, теперь хотя бы твои слова о том, что мы должны остановиться, имеют смысл, — выдавливаю я улыбку и снова тяну ручку на себя. — Хорошего дня, Михаил Валентинович.
— Я тебе этого не прощу, — его голос настигает меня у самой двери. — Я тебя теперь больше близко к себе не подпущу. Поняла меня?
Я оборачиваюсь в последний раз, обхватив влажной ладонью холодный металл ручки.
— Вот и отлично, — улыбаюсь во все тридцать два. — А вам, Михаил Валентинович, сейчас лучше заняться подготовкой к свадьбе.
Презрительно фыркаю, толкаю дверь и выхожу в приемную.
Марины нет. ЕМонитор выключен. Она специально ушла. Специально оставила нас наедине.
Выдыхаю. Шумно, прерывисто, дрожа. Прижимаю ладонь ко рту, чтобы не заорать. Глаза щиплет от подступивших истерических слез.
Приглаживаю дрожащими руками растрепанные волосы. Они путаются в пальцах. Выскальзываю в коридор.
И тут же наталкиваюсь на Марину. Она стоит у стеночки возле лифтов, бледная, с круглыми глазами. Увидев меня, делает шаг навстречу, вглядывается в мое лицо.
— Ну что? — шепчет она взволнованно. — Помирились?
Я обхожу ее, направляясь к лифту.
— Нет, — говорю, нажимая кнопку вызова.
Лифт приезжает с тихим «дзинь». Двери открываются, я шагаю внутрь и нажимаю кнопку своего этажа. Успеваю увидеть ошарашенное лицо Марины.
— А что же это тогда было, если не примирение? — шепчет она мне вслед, когда дверь лифта закрываются. — Ничего не понимаю… Но так переживаю…
Глава 60
— Хозяйка у тебя дурочка, — говорит моя мама и протягивает кусочек моркови насторожённому Гоше.
— Вер-ррр-руся хор-ррр-рошая, — возражает он и аккуратно, цепкими лапками забирает морковь из пальцев мамы.
— Хорошая-то хорошая, — мама качает головой, — но все-таки дурочка.
