— Мы сюда пришли любоваться не птичками, Валя.
Валентин Петрович вздыхает. Кидает на супругу быстрый взгляд исподлобья, но спорить не решается.
Теперь он смотрит на меня. Глаза у него светлые, выцветшие, но цепкие.
— Я не особо рад вновь женить сыновей в таком возрасте, — выдаёт он и поджимает губы. — Но что поделать? Видимо, это я что-то упустил в их воспитании.
Пауза. Зловещая такая. Гоша нетерпеливо переступает лапами по жёрдочке.
— Прекращай ёрничать, Вера, — продолжает Валентин Петрович. — Тебе скоро рожать, а рожать надо в браке.
Я моргаю. Медленно. Раз. Два.
Валентин подхватывает вилку, накалывает сразу несколько румяных кусочков картошки, отправляет в рот. Жуёт энергично, с аппетитом, при этом продолжая смотреть на меня с тем же выражением презрения и снисходительности, будто я провинившаяся подчинённая. Проглатывает. Закусывает овощным салатом. Огурец хрустит на его зубах громко и сочно.
Я медленно встаю из-за стола.
Стул скрипит по линолеуму. Мама поднимает на меня тревожный взгляд.
Я обвожу руками свой живот. Под халатом — низ намёка на беременность.
— Никакой двойни нет и не было, — говорю я. Стараюсь, чтобы голос звучал спокойно и твёрдо, но в конце всё равно срывается на фальцет. — Я не беременна.
Указываю на плоский живот.
— А с вашим сыном, — продолжаю я, — мы пришли к выводу, что между нами ничего быть не может.
Я делаю глубокий вдох.
— Вы вообще меня слышите?
Валентин Петрович прищуривается. Откладывает вилку на тарелку с громким звоном.
— А ты нас слышишь? — он тоже встаёт из-за стола. Тяжело опирается на трость. — Ты понимаешь, что он все эти три недели живёт у нас?
Я замираю.
— Он нас с Розой уже достал, — цедит Валентин Петрович сквозь зубы. — Ходит весь такой печальный и нудный.
Роза кивает, элегантно похрустывая огурчиком. Откусывает маленькими кусочками, как птичка, и брезгливо вытирает губы салфеткой.
— Ко всему придирается, житья не даёт, — добавляет она. — Выгнать мы его не можем. Да и как выгнать родного сына? Никак!
Мама вздыхает, садится обратно на стул и подпирает лицо кулачком. Смотрит на Розу с сочувствием.
— Ну, мальчики, они очень чувствительные, — философствует она. — И если что-то не получается с девочками, они же устраивают всем сладкую жизнь.
— Он после похорон своей первой жены не устраивал такую трагедию, — Роза поджимает губы.
Внутри закипает что-то тёплое и тревожное. Миша живёт у родителей? Миша ходит печальный и нудный? Миша, который три недели достает подчиненных абсурдными приказами и придирками?
— А вы не подумали, — говорю я, переводя взгляд на Розу, — что Миша просто сейчас ищет вашего родительского тепла?
— Ой, ну что-то мне подсказывает, — язвительно отвечает Роза, и в её глазах загораются ехидные искорки, — что ему нужно не родительское тепло. Совершенно не оно.
Она расплывается в ядовитой улыбке:
— И вот ты тоже с мамой тут засела и сидишь.
— Да, я тоже очень испугалась, когда ты позвонила и просила, чтобы я приехала, — сдаёт меня мама с потрохами.
Она переводит на меня обеспокоенный взгляд.
— И мне тоже не нравится, что… — добавляет мама, — ты тоже начала вести какие-то очень подозрительные разговоры о том, чтобы я осталась тут с тобой жить.
— Ой, ну ты смотри, — фыркает Валентин Петрович. — Решили в прятки поиграть. Малышарики на выезде. Спрятались под мамкины юбки.
Он снова переводит задумчивый и воссторженный взгляд на Гошу, который под его вниманием расправляет крылья и начинает величественно раскачиваться из стороны в сторону.
— Ну вот хоть Максимка и Ксюша не капризничают, — вздыхает Роза и делает глоток домашнего компота. — Вчера вместе в кино ходили. На выходные поедут на нашу дачу.
— Да, — соглашается мама и довольно кивает. — Максимка и Ксюша молодцы. Смотрю на них и каждый раз радуюсь.
Она сердито, но по-доброму хлопает меня по бедру.
— Не то что эти.
Я обречённо возвращаюсь за стол. Плюхаюсь на стул. Беру вилку. Накалываю кусочек огурца из салата. Отправляю в рот.
Я просто должна смириться. Я дождусь, когда старики наговорятся, когда их жалобы на меня и Мишу иссякнут. Этот обед не может же длиться вечно.
Я меланхолично раскусываю огурец и...
Замираю.
Вместо свежей сочности по языку расползается вкус плесени. Горькой, противной, въедливой. К горлу подкатывает мощный ком тошноты.
Я торопливо подхватываю салфетку и выплёвываю разжёванный кусочек.
— Ну что за манеры? — раздражённо вздыхает Роза и хмурится на меня.
— Огурец испорченный, — растерянно говорю я и смотрю на маму. — Мам, ты все огурцы проверила?
Мама прищуривается. Она мне не верит.
Я накалываю на вилку новый кусочек. Дрожащей рукой отправляю в рот.
Жую и опять чувствую вкус гнили и плесени. Выплёвываю.
Третий кусочек раскусываю. Четвёртый.
История повторяется.
Валентин Петрович и Роза смотрят на меня с оторопелой брезгливостью. Я перевожу на них напряжённый взгляд.
А они вот салатом были довольны. Уж они как раз из той категории людей, которые ни за что не станут есть плесневелые огурцы. Неужели это только мне повезло?
— А говоришь, что двойни нет и не будет, — мама терпеливо улыбается и аккуратно сминает салфетку с пережеванными огурцами.
Я медленно разворачиваюсь к ней. Смотрю не моргая. Шепчу:
— Просто огурцы мы купили неудачные.
Мама мило улыбается недоумённой Розе.
— Когда Верочка была беременна Максимкой, она огурцы просто на дух не переносила. Вот многие беременные, наоборот, любят огурчики, свежие и солёные, а моя Верочка просто их ненавидела. От одного только запаха её могло полоскать несколько часов.
Я напряжённо сглатываю и делаю медленный вдох. Вместе с этим вдохом мои лёгкие наполняются противным огуречным запахом, в котором я теперь чую только одно: сладкую гниль и горькую плесень.
К горлу подкатывает такая мощная волна тошноты, что я резко вскакиваю.
Стул с грохотом падает на пол.
Я выбегаю из кухни. Врываюсь в туалет и падаю на колени перед унитазом.
Выпускаю из себя весь сегодняшний обед.
Где-то на кухне, приглушённо, доносится голос Розы:
— Я, конечно, против того, чтобы женщина в таком возрасте рожала…
Пауза и потом тяжёлый вздох.
— Но раз так случилось... То, значит, я буду опять бабушкой.
Ещё одна пауза.
— И, надо признаться, это отчасти меня радует. Я предпочту быть бабушкой, чем прабабушкой. Не хочу я верить в то, что я ещё такая древняя.
— Надо во всём искать плюсы, — отвечает ей Валентин и спрашивает, — а как мне подружиться с Гошей?
— Подарите ему подарочек, — тепло и дружелюбно отвечает мама.
— А как Гоша отнесется к запонкам?
— Валя, ты серьёзно? — возмущенно вопрошает Роза.
— Такой птице не жалко и твои серьги подарить.
— Мои серьги не трогай, — голос Розы начинает дрожать нескрываемой злостью, — а свои запонки хоть крокодилу скорми.
— Гоша, — воркует Валнтин, — смотри, что у меня для тебя есть.
— Кр-ррр-расиво!
Глава 62
— Опять отдел логистики меня не слышит.
Медленно проговариваю эти слова, растягивая гласные, и перевожу взгляд на противоположный конец длинного, прямоугольного стола в переговорной. Туда, где сидит Вера.
Строгий пучок на затылке. Белая блузка с перламутровыми пуговицами застёгнута наглухо, до самого горла. Она сидит с каменным лицом, поджав губы, и смотрит на меня, но сквозь меня.
Будто я пустое место.
Вот же стерва.
— Грузы задерживаются по всем направлениям, — продолжаю я, постукивая указательным пальцем по полированной поверхности стола. — На складах какой-то бардак. Сутками не могут принять и разгрузить машины.
Перевожу дыхание. В переговорной душно. Кондиционер гудит где-то под потолком, но толку от него ноль. Галстук душит.
