Мера преданности - Яррос Ребекка

Ну как я сразу не поняла?! Я прошла мимо Джаггера и открыла дверь гардеробной. Щелкнула выключателем.

— Эмбер, нет! — воскликнул Джаггер.

Но было поздно.

Мой взгляд скользнул по хоккейным джерси, небольшому парадному гардеробу и остановился на камуфляже. Я шагнула вперед и дотронулась до формы Джоша, которая выглядела так странно в его шкафу и вместе с тем так знакомо. Всю жизнь меня окружали люди в камуфляже.

Я сняла форму с вешалки и вытянула перед собой. На левом плече красовалась нашивка Национальной гвардии Колорадо, на правом — боевая нашивка, означавшая, что он участвовал в военных действиях. Грудь украшали полоски сержанта, а напротив надписи «ВС США» я увидела слово, убившее в моем сердце всякую любовь и надежду.

— Уокер. — Я прошептала его имя, и мое сердце разлетелось на тысячу осколков.

Сжала кулаки и вцепилась в ткань, жалея, что не могу разорвать эту форму по швам и вместе с ней будущее, которое она сулила. Будущее, которого я нам не желала.

— Он хотел тебе сказать, — тихо проговорил Джаггер. — Но… просто не смог. Не мог тебя потерять.

— Уйди.

Он вздохнул, и я услышала его удаляющиеся шаги.

Комната завертелась перед глазами — а может, мне так показалось, потому что сердце рвалось из груди. Не верилось, что проклятье могло нависнуть над чем-то столь идеальным и волшебным. Все должно было быть совсем не так. Не о такой жизни я мечтала.

У меня вырвался первобытный вопль. Я сорвала с вешалок два камуфляжных костюма, не в силах их видеть, и сползла по задней стенке гардеробной. Меня терзала боль — от счастья, которое я испытывала всего час назад, не осталось и следа. Навалилось тяжелое чувство безнадежности. Может, все истории любви заканчиваются именно так? Разрушаются под гнетом чего-то более могущественного и мрачного.

Я решила, что слезы придут, освободят меня и помогут осознать увиденное. Но я не могла плакать. За последние три месяца я выплакала столько слез, что их, наверное, больше не осталось. Внутри была лишь гулкая пустота.

Я села на колени, подняла форму, и тут рука наткнулась на что-то твердое в самой глубине гардероба. Свет упал на темно-зеленый футляр: я видела слишком много таких футляров в своей жизни и прекрасно знала, что внутри.

Медаль.

Я открыла футляр, лежавший на стопке старых папок. «Орден „Пурпурное сердце“ [12] присужден специалисту [13] Джошуа А. Уокеру за боевое ранение, полученное в провинции Кандагар в Афганистане».

В Кандагаре убили отца. Не то место. Не в то время.

Вот и я оказалась не в том месте не в то время.

Я подхватила форму с футляром и отнесла в комнату. Положила вещи на кровать, а орден сверху. Ранили Джоша, но мне почему-то казалось, что смертельная пуля попала мне в душу.

Фотография с чемпионата штата на стене будто насмехалась надо мной. Я сняла ее и положила рядом. Я ошиблась. Не счастливой звездой нам было уготовано быть вместе с моих пятнадцати лет, а злым роком.

Глава двадцать вторая

Телефон запищал: еще одно сообщение. За двадцать девять секунд телефон звонил четыре раза и всякий раз переключался на голосовую почту. Прошло десять минут, и звонки возобновились.

— Не будешь отвечать? — спросила Сэм, протягивая мне тарелку со спагетти через барную стойку.

Я накрутила спагетти на вилку, но кусок в горло не лез.

— Нет.

Она преувеличенно вздохнула:

— Эмбер…

— Вот только не надо. Пожалуйста. Я просто не могу.

Спагетти соскользнули с вилки.

Сэм села на соседний табурет, накинулась на свою порцию макарон и начала жевать, задумчиво глядя на меня.

— Ты со вчерашнего дня ничего не ела. Не плачешь. Не разговариваешь. И что мне с тобой делать?

Моя душа онемела, и холод постепенно распространялся по всему телу. Ничего не болело: я ничего не ощущала. Казалось, что, даже если бы мне оторвали руку и литры крови пролились бы на пол, я бы этого не заметила. Мир поблек, из него исчезли все краски, а вместе с ними ушла и моя способность чувствовать.

Я еще немного поковыряла еду и посмотрела на электронные часы на духовке. Еще шесть минут. Пять. Четыре. В любой момент он снова позвонит, но что мне ему сказать? Я не знала. Кого я обманывала? Нам было не о чем говорить.

В дверь трижды постучали. Я поморщилась.

— Десембер! — раздался из-за двери хриплый, сдавленный голос Джоша.

Сэм вскинула брови и взглянула на меня. Но я не могла его впустить. Покачала головой, не поднимая глаз от тарелки в красно-белую клетку. Красные клетки были цвета томатного соуса. Сэм глубоко вздохнула и отодвинулась от стойки, скрипнув табуретом по полу.

Дверь открылась.

— Она не хочет тебя видеть, Джош. — У Сэм был грустный голос, будто она сочувствовала парню, который только что разбил мне сердце.

— Сэм, прошу. Я должен с ней поговорить.

Я зажмурилась, не в силах слышать боль в его голосе. Если уступлю, то сойду с ума.

— Не могу, Джош.

Дверь с щелчком захлопнулась, а я наконец вздохнула. Оказывается, я все это время не дышала.

— Десембер! — крикнул он из-за двери. — Нам надо поговорить! Я буду бить в дверь и кричать, пока ты не выйдешь или меня не заберет охрана!

Сэм села за стол и продолжила есть макароны. Она жевала, я наматывала спагетти на вилку, а Джош выкрикивал мое имя. Сердце сжалось оттого, каким несчастным казался его голос, но я заглушила в себе сочувствие. Стоило поддаться, и оно захлестнуло бы меня целиком, а этого я допустить не могла.

— Десембер!

— Блин, да выйди ты к нему. — Сэм сжала мою руку. — Пока его на самом деле не арестовали.

Я не желала Джошу неприятностей, тем более по такой банальной причине, как я. Соскользнула с табурета — на мне были те же пижамные штаны и майка, что вчера, — и подошла к двери.

— Дверь открывать не буду, — пробормотала я, уткнувшись в деревянную раму.

— Боже, Десембер. Прошу, нам надо поговорить.

Я покачала головой, хотя он меня не видел.

— Говорить не о чем, — сказала я.

— Нет, нам надо поговорить обо всем на свете!

Он, кажется, злился. Хорошо. Хоть у одного из нас сохранилась способность чувствовать.

— У меня только один вопрос.

— Спрашивай, что хочешь.

Раздался глухой удар в дверь: видимо, Джош прислонился к ней лбом.

— Ты служишь в армии? — Я вытянула руку и прижала ее к двери в том месте, где должна была быть его голова.

Повисло долгое молчание, сказавшее мне обо всем лучше любой камуфляжной формы.

— Да. В Национальной гвардии, — тихо и сломленно ответил он.

Лишь когда он это признал, я поняла, как сильно хотела, чтобы он стал все отрицать.

— Тогда нам не о чем больше говорить, Джош. Что бы ты ни сказал, это неважно. Между нами все кончено.

— Десембер, умоляю…

— Уходи. У нас нет шансов. — Мой голос был лишен каких-либо эмоций.

Я выждала несколько мгновений, а потом что-то скользнуло вниз по двери с противоположной стороны. Его ладонь?

— Я люблю тебя.

— Спокойной ночи, Джош.

Дверь в его квартиру открылась и закрылась, а я на миг прислонилась к нашей двери и сползла по ней. Села на пол и подтянула колени к груди. Не плакала, не злилась, ощущая лишь сильнейшую усталость.

Хотела только одного: Джоша Уокера.

Но нам не суждено было быть вместе. Я никогда не повторю мамину судьбу. Не полюблю человека, чья любовь может меня уничтожить.

К утру понедельника легче не стало. А станет ли когда-нибудь? Боль от потери Райли была меньше вполовину. Но, возможно, я так горевала по папе, что одна утрата наложилась на другую? Впрочем, нет, все было не так. Я страдала из-за Райли, но Джоша любила сильнее.