Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Поворачиваюсь к зеркалу. Подмигиваю себе и поднимаю руки, чтобы распустить волосы, позволяя им рассыпаться по плечам. На мгновение чувствую себя озорницей, кем-то другим, не той тихой Аминой, которая отчитывается о каждом выходе из дома. Кривляюсь, кручусь, любуюсь собой — в этой рубашке, в этом свете, в этом моменте, который принадлежит только мне. В какой-то момент, крутанувшись в очередном пируэте, испуганно замираю.

Напротив гардеробной стоит Эрен.

Я не слышала, как он вошел. Не слышала шагов, не слышала, как открылась дверь, не чувствовала его присутствия — и вот он здесь, в нескольких метрах, смотрит на меня. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле, заглушая все мысли. Внутри взрывается фейерверк из самых противоречивых эмоций: стыд от того, что меня застали в таком виде, страх от неожиданности, и что-то еще, горячее, что разливается по венам, когда я вижу, как меняется его взгляд.

Его глаза — всегда такие вежливые, такие отстраненные, такие корректные — постепенно темнеют, уступая место чему-то темному, необузданному, первобытному. Я никогда не видела у него такого выражения. Он смотрит на меня так, будто видит впервые, будто я не просто Амина, его формальная жена, а что-то другое — желанное, запретное, не предназначенное для вежливых взглядов. Этот взгляд пугает меня до дрожи в коленях и одновременно возбуждает так, что становится трудно дышать.

Я стою, не в силах пошевелиться. Воздух между нами густеет, становится почти осязаемым, тяжелым, как перед грозой. Я не знаю, что делать: то ли спрятаться, забиться в угол гардеробной, прикрыться руками, то ли взять себя и ситуацию в руки, сделать шаг навстречу, сказать что-то, разрядить эту тишину. Но язык прилипает к небу, ноги словно вросли в пол, и я только смотрю на него расширенными глазами, чувствуя, как под его взглядом горит кожа, скрытая его рубашкой.

— Я тут… — мямлю, прикусывая губу и чувствуя себя полной дурочкой в его рубашке, под его взглядом, в этой повисшей между нами тишине.

Эрен открывает рот, хочет что-то сказать, но вместо слов просто выдыхает — тяжело, шумно, будто воздух вдруг стал ему мешать. Облизывает губу, поднимает руку к вороту рубашки, чтобы распустить галстук и расстегнуть несколько пуговиц, обнажая шею, ключицы, начало грудной клетки. Ему словно трудно дышать, будто ему не хватает кислорода, будто мое присутствие в его одежде выбило из него весь привычный контроль.

Либо пан, либо пропал. Понимаю: это, наверное, единственный шанс, когда можно создать между нами мостик сближения, перекинуть ниточку через ту пропасть, что разделяла нас весь этот год. Не имею права упустить эту возможность. И как бы сильно ни волновалась, как бы ни понимала, что понятия не имею, что вообще делать дальше, поддаюсь интуитивному чутью, тому самому внутреннему голосу, который шепчет: «Сейчас или никогда».

Делаю несколько шагов к Эрену и замираю на расстоянии вытянутой руки. Вижу, как дрожат мои пальцы, когда тяну их к галстуку, медленно стягиваю его с его шеи, чувствуя подушечками тепло его кожи, биение пульса. Вижу, как Эрен сжимает челюсть — так, что желваки ходят под кожей, и как раздуваются его ноздри, но он не шевелится, не притягивает и не отталкивает. Он будто живая статуя, будто боится спугнуть, боится разрушить этот момент, боится поверить, что это происходит наяву.

Дрожащими пальцами берусь за пуговицы его рубашки. Расстегиваю медленно, одну за одной, снимаю с него пиджак, стягиваю рубашку с плеч — всё летит на пол, к нашим ногам, образуя беспорядочную кучу из ткани, которая больше не разделяет нас. Подхожу вплотную, чувствуя жар его тела даже сквозь тонкую ткань своей — его — рубашки. Привстаю на цыпочках и целую.

Точнее, просто прижимаюсь губами к его сомкнутым губам. Робко. Нерешительно. Замираю.

Он не реагирует несколько долгих, бесконечных секунд. Стоит неподвижно, только дыхание сбивается, становится глубже, тяжелее. Будто внутренняя программа в нем пытается перенастроиться на новую задачу, которую раньше никогда не выполняла, будто процессор перегружен и не знает, как обработать этот сигнал. Я уже готова отшатнуться, провалиться сквозь землю от стыда, подумать, что всё поняла неправильно, что он не хочет, что я ошиблась…

И тут словно происходит запуск.

Он сгребает меня в охапку — резко, жадно, без предупреждения. Его руки смыкаются на мне, прижимают так крепко, что становится трудно дышать, но это самое прекрасное удушье в моей жизни. Он сжимает меня, рвано дышит куда-то в мои волосы, в шею, а потом его губы находят мои — и это уже не робкое прикосновение, а нечто совсем другое. Жадное, алчное, голодное. Он целует меня так, будто умирал без этого все месяцы нашего брака, так, будто я — воздух, вода, единственное, что имеет значение.

Я отвечаю — неумело, но отчаянно, цепляясь за его плечи, за его шею, за него всего.

Он ведет меня к кровати, не разрывая поцелуя, не давая опомниться, не позволяя ни одной мысли пробиться сквозь этот ураган ощущений. Садится на край и притягивает меня к себе, усаживая сверху, и я чувствую его руки на своих бедрах, его дыхание на своей коже, его всего — такого близкого, такого желанного, такого моего.

Чувствую, как вздрагивают его пальцы, когда он понимает, что под рубашкой ничего нет — ни кружев, ни ткани, ни преград, только моя кожа, горячая и живая. И судя по тому, как он прикусывает от неожиданности мою губу, это его шокирует и одновременно заводит до такого состояния, что даже дышать становится тяжело. Оказавшись сверху на Эрене, ощущаю натянутость ткани брюк в области паха — твердую, явную, не оставляющую сомнений в том, что я ему нужна, что всё это не игра моего воображения. Ерзаю от смущения, от неожиданности, от переполняющих странных эмоций, которые невозможно разобрать на составляющие — там всё смешалось: страх, восторг, желание, неловкость и какое-то первобытное торжество.

Эрен одной рукой обхватывает мою шею, второй крепко прижимает к груди, будто фиксирует, чтобы я не совершала лишних движений, не ускользнула, не передумала. Утыкается губами мне в шею, дышит тяжело, горячо, так, что мурашки бегут по позвоночнику табуном испуганных лошадей.

— Ты что-то приняла? — хрипло, глухо спрашивает, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза.

Я сначала обижаюсь, вспыхиваю — ну как можно, ну зачем он спрашивает, ну неужели не видит, что это я, настоящая, без допингов и стимуляторов? Но передумываю раздувать из мухи слона. Вместо этого улыбаюсь, глядя прямо в его потемневшие, почти чёрные глаза.

— Клянусь, что ничего не принимала, что все мои действия и желания осознанны и добровольны, — торжественно, как юридическую клятву, произношу, обнимая мужа за шею, когда он убирает руки с моей шеи.

Он замирает на секунду, а потом уголок его рта дергается вверх — и это такая редкая, такая драгоценная усмешка, что у меня сердце пропускает удар.

— Тогда клянусь сегодня замучить тебя до смерти, — говорит он низко, вкрадчиво, и в его голосе столько обещания, что внутри всё переворачивается. — Помилование и обжалование не гарантированы.

И прежде чем я успеваю ответить, он одним движением сдергивает с меня рубашку — его рубашку, которая только что была моей защитой и моим соблазном. Теперь я обнажена перед ним полностью, без укрытий, без прикрытий, и его взгляд скользит по мне так, что кожа покрывается мурашками, а дыхание перехватывает.

Он ласкает меня — медленно, изучающе, будто запоминает каждую линию, каждый изгиб, каждую родинку. Его пальцы, такие уверенные в зале суда, такие твердые на работе, сейчас касаются меня с какой-то благоговейной осторожностью, от которой дрожат колени, подрагивает живот, ноют грудь и низ живота, требуя продолжения, требуя большего. Я выгибаюсь под его руками, ловлю ртом воздух, чувствуя, как тело откликается на каждое прикосновение, как плавится под его губами, как теряет контроль над реальностью.

Оказавшись на кровати, откидываюсь на подушки и наблюдаю, как Эрен снимает остатки одежды — уже без спешки, но с такой сосредоточенностью, будто решает самую важную в жизни задачу. А потом он устраивается на мне сверху, нависает, заглядывает в глаза и целует — глубоко, медленно, обещая всё, что будет дальше.