Я сосредотачиваюсь на звездах, соединяя их воображаемыми линиями, пока не увижу серебристую нить, которую создает мой разум.
Он здесь. Я смотрю вниз и вижу, что он сидит на краю лодки, болтая ногами в воде, спиной ко мне.
— Доброй ночи, — замечает он, и я вздрагиваю. Он выглядит болезненно красивым в тени лунного света. Мое сердце подпрыгивает.
— Что ты здесь делаешь? — хмурюсь я. — Разве ты не говорил, что связан с Сирией?
Он поворачивается в мою сторону, болтая ногами внутри.
— Так хочешь избавиться от меня?
— Извини, не было времени оплакивать твое отсутствие, из-за того, что я была напугана до смерти всю дорогу сюда, — огрызаюсь, хотя мое присутствие здесь стало возможным только благодаря его влиянию. Благодаря тому, что мой мозг взял все под контроль.
Он улыбается.
— Ты мне солгал? — спрашиваю я.
Он действительно сдержит свое обещание и оставит меня в покое? Я вздрагиваю, представляя, как однажды утром в Германии я просыпаюсь и вижу его у подножия моей кровати.
Он качает головой.
— Мы все еще в сирийских водах.
Я смотрю на него.
— Я не буду с тобой в Сиракузах. Обещаю, — говорит он со смехом.
Обдумываю его слова.
— Это неправда, — шепчу я. — Ты часть меня, как и часть каждого здесь.
Он указывает на темноту.
— И всех тех, кого забрало море. Всех тех, кто стал костями и прахом, — он вздыхает. — Это правда. Я уже говорил тебе, когда ты спрашивала, куда пойду. Я везде. Но физически я не буду там с тобой. Не как в Сирии.
Вздрагиваю.
— Везде, — говорю я, пробуя слово на вкус. Ответ на его существование был там все это время.
Вижу историю, сотканную между его радужных оболочек.
— Везде. С начала времен я просыпался в сердцах людей. Мне давали много имен на бесчисленных языках. В вашем я — Хауф. На английском — Fear. На немецком — Angst. Люди слушали мой шепот, следовали моему совету и пробовали мою силу. Я везде. В дыхании короля, казненного своим народом. В последних ударах сердца солдата, истекающего кровью в одиночестве. В слезах беременной девушки, умирающей у своего порога.
Я отвожу взгляд, вытирая рукой глаза. Лейла. Моя сестра.
Хауф мягко говорит:
— Это была не твоя вина.
— Тогда почему мне кажется наоборот? — шепчу я, позволяя слезам течь по моим щекам. Горе непостоянно. Оно колеблется, тянет и отпускает, как волны на море.
Он грустно улыбается.
— Потому что ты человек. Потому что, несмотря ни на что, твое сердце настолько мягкое, что его легко ранить. Потому что ты чувствуешь.
Тихий крик вырывается у меня.
— Но это не твоя вина, — продолжает Хауф. — Помнишь, что сказал Ам? Если тебе суждено быть в Мюнхене, ты будешь там, даже если весь мир против тебя. Потому что это твоя судьба. Это не судьба Лейлы. Это не судьба твоих родителей или Хамзы.
Судьба. Сложное слово, которое хранит множество дверей, ведущих к бесчисленным жизненным путям, все из которых контролируются нашими действиями. И поэтому я держусь за свою веру — за знание того, что и Лейла, и я сделали все возможное, чтобы выжить. За знание того, что она на Небесах — жива с малышкой Саламой. За знание того, что я увижу ее insh’Allah60, когда придет мое время. Что увижу маму, папу и Хамзу.
— В глубине души я знаю, что это не моя вина, — бормочу, глядя на жемчужные небеса. Я бы отдала все, чтобы обнять Лейлу прямо сейчас. — Но моему разуму понадобится время, чтобы принять это. И это больно. Больнее, чем могу вынести. Я просто... так сильно по ней скучаю.
— Я знаю.
Хауф внезапно встает, и мое сердце подпрыгивает, когда я вижу, как он балансирует на перилах, шепчет, чтобы не упасть. Но его осанка прямая, идеально сбалансированная.
— Ты выросла за последний год, Салама. Я болею за тебя, ты знаешь. Ты преодолела столько трудностей, и я унижен этим. Ты можешь не считать меня другом, но я думаю о тебе как о друге.
— Ты уходишь? — спрашиваю я, и мой живот сжимается.
Он смеется и смотрит на меня.
— Ты выглядишь такой упавшей духом!
— Я не такая, — бормочу я, но все равно меня охватывает пелена меланхолии. Без Хауфа я была бы похоронена где-нибудь в Хомсе, где обо мне никто не вспомнит. Если бы Лейла не явилась мне, я бы не нашла в себе смелости жить ради Сирии. Сражаться за свою страну.
Он откидывает волосы набок, его глаза цвета лепестков гортензии.
— Я выполнил свою работу. Я посадил тебя на лодку. Что бы ни случилось дальше, решать тебе. Но что бы это ни было, я горжусь тобой, — он вытягивает одну ногу за собой, слегка кланяясь мне.
— Прощай, — шепчу я, и когда моргаю, его уже нет.
Я смотрю на то место, куда он исчез, думая, что он может появиться снова, но этого не происходит. Поднимаю руки и смотрю на них, ища в душе какие-либо изменения, и нахожу их в том, как мое сердце становится немного легче. Что-то в воздухе тоже изменилось. Как будто реальность обостряется и устанавливается на место.
Кенан двигается, поднимая голову, его ресницы сонно трепещут.
— Эй, — шепчу я, наклоняясь к нему и прижимая ладонь к его лбу. Горячий, но не слишком. — Как ты себя чувствуешь?
Он морщится.
— Слегка укачало.
Лама и Юсуф крепко спят, положив головы на рюкзаки, и я рада. Если бы они не спали, то тоже страдали бы от тошноты.
— Дай мне лимон, — я достаю один вместе с ножом из сумки Кенана, разрезаю его на дольки и передаю ему кусочек. Откусываю свой ломтик, наслаждаясь кислым вкусом.
Я усаживаюсь рядом с Кенаном.
— Как твоя спина? Грудь? Голова? Я видела, что с тобой сделали солдаты.
Он откусывает лимон, его лицо морщится от кислоты, и он кашляет.
— С ними все в порядке.
— Кенан.
Он вздыхает.
— Панадол немного помог, хотя все еще болит.
Однограммовые панадолы можно принимать только каждые четыре часа, иначе есть риск отравления. Он принял один менее двух часов назад, прежде чем уснуть. Вместо этого я решаю отвлечь его.
— Хауф ушел.
— Навсегда?
— Более или менее.
— Ну, хорошо, — говорит он удовлетворенно. — Потому что теперь я могу сказать тебе, что он мне не нравился.
Я прикрываю рот рукой, беззвучно смеясь.
— Ты ревновал?
Слабая улыбка тянет его губы.
— На самом деле, я хотел ударить его за то, что он раздражает тебя, но не хотел, чтобы ты думала, что он беспокоит меня. Или напоминать тебе о нем, когда его нет рядом.
— Ах, мой герой.
Он усмехается.
— Я стараюсь.
Прижимаюсь ближе, и мы доедаем наши лимонные дольки.
— Расскажи мне что-нибудь хорошее, Салама, — бормочет он, прижимая свою голову к моей.
— В течение прошлого года, — начинаю я медленно, — Сирия была серой. Разрушенные здания и дороги. Пепельные лица голодающих. Иногда небо. Наша жизнь буквально стала монохромной, чередуясь с резко красным. В то время как некоторые могли видеть дальше этого, я забыла, что существуют другие цвета. Забыла, что счастье возможно. Но когда ты показал мне тот закат на крыше, и я увидела розовый, фиолетовый и голубой... это было похоже... как будто я впервые увидела цвет, — смотрю на него и вижу, как его глаза блестят от эмоций.
— Представь, какой будет Германия, — продолжаю я. — Представь, как мы покрасим нашу квартиру в синий цвет, как картину Лейлы. И я думала, что мы нарисуем карту Сирии на одной стене.
— Мне это нравится, — тут же говорит Кенан. — Я люблю тебя.
Улыбаюсь, и в этот момент я знаю, что Лейла бы сияла, ее глаза блестели бы от счастливых слез, если бы она могла увидеть меня такой: застрявшей посреди Средиземного моря, с холодной водой, пытающейся пробраться под мою одежду, и вместо того, чтобы позволить своему страху взять верх, я решаю сосредоточиться на будущем, где я жива. Где я в безопасности.
Я просыпаюсь от толчка. Как долго я спала? Действие лимона, должно быть, прошло, потому что мой желудок переворачивается, а тошнота отравляет кровь.
